– Так вот вы о чем… – устало вздохнул Лозинский. Очередная женщина, влюбленная в Николая Степановича, пришла к нему за советом. В 1913-м пришлось утешать Танечку Адамович, сейчас – Леричку Рейснер. Ахматова в утешениях не нуждалась – и слава Богу, она лишь высокомерно посмеивалась над романами мужа и упоенно заводила собственные. Впрочем, к Лери Николай Степанович относился серьезно и даже как-то, вскользь, сказал Михаилу Леонидовичу, что собирается – после войны – развестись с Ахматовой и просить руки Лери. Поэтому – ради друга – Лозинский решил успокоить плачущую барышню. И для начала осторожно поинтересовался:

– Но почему вы не спросите об этом у него самого? Почему вы спрашиваете у меня?

– Потому что Гафиз далеко, – с трудом сдерживая слезы, ответила Лери. – Я не смогу задать этот вопрос в письме на фронт. А вы здесь – и вы все знаете… Все его тайны. Как и тайны многих других. И мои, наверное.

– И вы поверите мне, если я скажу, что Николай Степанович не любит Анну Энгельгардт? Не любит, и не любил… – в голосе Лозинского прозвучала такая убежденность, что Лариса облегченно вздохнула. Гулкий колокол ревности стал утихать в ее груди, и "легкие, легкие звоны" снова зазвучали откуда-то издалека. Может быть, больше ни о чем не спрашивать, удовлетвориться словами Лозинского и уйти? Нет, еще один последний вопрос!

– И у Гафиза не было с нею романа? Госпожа Энгельгардт уверяет, что был… и есть, и что Гафиз пишет и ей с фронта.

Лариса подняла на Лозинского умоляющие глаза, но Михаил Леонидович молчал. Гулкой и тяжелой была тишина кабинета, молчание зависло над склоненной шеей Ларисы, как нож гильотины. Лозинский ничего не ответил. Пришлось с тяжелым вздохом отложить терцины и выйти из-за стола-Левиафана. Утешитель встал за спиной Лери, опустил руки ей на плечи, мягко сказал:

– Вам нужно больше доверять Николаю Степановичу. И не задавать таких вопросов. Все, что нужно, он расскажет вам сам. Когда вернется…

– Значит… – медленно, сама себе не веря, произнесла Лариса, – значит, роман был… и есть…

– Даже если есть, что это меняет, если он любит вас? – Лозинский говорил уверенно и убежденно, но Лариса уже его не слышала.

– Сладостная Анна, – горько усмехаясь, сказала она, – пленительная Анна… Значит, госпожа Энгельгардт не солгала?

– Все неправда, дорогая Лариса Михайловна, вернее, все не совсем правда… – Лозинский чуть сжал плечи Ларисы. Какой упрямой оказалась эта барышня: ничем ее не проймешь! Опять Николай Степанович выбрал валькирию со стальным характером, а ведь мечтал о "нежной девочке Лаик"! – Николай Степанович любит вас, дождитесь его. Подумайте, где он сейчас и как ему тяжело. Мы с вами беседуем в тихом кабинете, среди книг, а он – под пулями. Не омрачайте свою душу ревностью, будьте мудры. И научитесь прощать – вот вам мой совет…

Лариса встала, стряхнула с плеч успокаивающие руки Лозинского, гордо, с вызовом, отчеканила:

– Оказывается, у Гафиза отвратительный вкус. Но он сделал свой выбор – в пользу госпожи Энгельгардт. Я не буду ему мешать. До свиданья, дорогой Михаил Леонидович, и спасибо за все.

Лариса шагнула к двери, но Лозинский остановил ее. Нужно было сделать последнюю попытку спасти счастье друга. Впрочем, этот друг опять все испортил: легковесным романом с одной женщиной разрушил серьезные отношения с другой, гораздо более ему подходившей. У Гумилева так всегда бывает: завоевать женщину ему удается легко, а вот удержать – немыслимо трудно! Надо попытаться помочь – в последний раз… А то ведь барышня настроена решительно – и оскорблена не на шутку. Не выдержит откровений госпожи Энгельгардт, уйдет от Гумилева – и прямо в руки какому-нибудь верному воздыхателю, которому хватит безумия на ней жениться. Наверняка, какой-нибудь литературный юноша или безусый мичман уже караулит в парадном. Жаль – они с Гумилевым могли бы составить прекрасную пару: оба с характерной авантюрной складкой, в обоих, как винная брага в бочке, пенится властная и роковая сила.

– Я не дочитал вам письмо Николая Степановича… – тоном отца, утешающего плачущую дочь, сказал Лозинский. – Возьмите его, прочтите на досуге… Может быть, вы лучше поймете человека, в жизнь которого вошли. Поймете – и сумеете простить.

Лери помедлила минуту, но письмо взяла.

– Едва ли я сумею понять… И тем более – простить. Но письмо прочту – раз вы просите. В благодарность за то, что выслушали меня – не более.

– Вы прочтете – и решите наконец… – продолжил Лозинский.

– Что решу? – удивилась Лери.

– Кто вы – надменная Лера или нежная Лаик? Я ведь тоже знаю, что пьеса Николая Степановича "Гондла" – о вас. И двоящаяся героиня этой пьесы – это две ваши души, дорогая Лариса. Одна душа – суровая и безжалостная, другая – нежная и любящая. Вам решать, какой быть. Вам выбирать.

Лариса помолчала, задумалась, потом тихо сказала:

– Что бы я не выбрала, Михаил Леонидович, вы узнаете об этом первым. Еще раньше, чем Гафиз....

– От всей души желаю вам сделать правильный выбор… – Лозинский приложился к горячей, мягкой ручке Лери и собственноручно отворил перед гостьей дверь кабинета.

К Лери бросилась с расспросами Татьяна Борисовна, но Лозинский остановил жену. "Не стоит, Таня, – сказал он. – Ларисе Михайловне нужно побыть одной". Татьяна Борисовна обняла и перекрестила гостью, и Лери оставила гостеприимный дом хранителя поэтических тайн и сплетен. На улице Ларисе стало тяжело и горько – вдвое тяжелее, чем на Троицком мосту, после встречи с Анной Энгельгардт. Лариса прижимала к груди письмо Гафиза и отчаянно боялась, что если отведет руку с письмом, то сердце остановится. По щекам текли злые, отчаянные слезы. "Пресвятая владычица Богородица, – шептала Лери, – сохрани любовь в моей душе, иначе я останусь один на один с этим холодным миром, словно осиротею… А я не смогу жить сиротой…".

– Лариса, что это у вас? Вы плачете?

Ну конечно же, это был он, тот, кто словно дожидался этой минуты! Федор Раскольников. Лариса подняла на Федора заплаканные, несчастные глаза, но встретила не сочувствие, а жестокую злую решимость.

– Бумажку отдайте. Там гадость, – Раскольников отобрал письмо прежде, чем Лариса предприняла жалкую попытку сохранить его.

– Гумилев… Прапорщик, – презрительно прочитал Федор. – Вот так. Вот так…

Письмо, казалось, издало желобный шелест, но уже было обречено. В крепких пальцах моряка оно превратилось в мелкие лепестки бумажных обрывков с бессмысленным узором разорванных слов. Клочки разлетелись над свинцовой водой, вздрагивая, словно мотыльки, погибающие в объятиях петроградской стужи.

От неожиданности у Ларисы даже слезы просохли. Она запоздало схватила Раскольникова за руку.

– Федор! Что вы?… Кто вас просил это делать? Я же даже не прочитала…

– И не надо! Хватит читать, Лариса. Роман в письмах закончен. Здесь – жизнь.

Он изумлял ее своей властной бесцеремонностью, простотой, жесткостью и логичностью. Он был самой жизнью. Лариса даже не заметила, что свои последние слова проговорила, когда Федор сильно и тепло обнимал ее за плечи, а она не смела и не думала возразить.

– Лариса, решайся! – сказал Федор, как-то удивительно по-товарищески и легко преодолев ту церемониальную грань, отделявшую "ты" от "вы" и барышню от женщины. – Этот фат Гумилев не стоит твоего мизинца. Думаешь, я не знаю, кто он такой? Об этом весь Петроград говорит.

В Ларисе проснулась обида.

– А ты? – едко спросила она. – Чего стоишь ты?

– Поставим вопрос иначе. Мы стоим друг друга, Лариса…

Он не договорил и впился в нее жадным колючим поцелуем, словно запечатывая сургучной печатью конверт их отношений, сотканный из кожи и плоти, взамен того, бумажного, разорванного.

Эту ночь Лариса вновь провела в пользовавшейся дурной репутацией гостинице на Гороховой. Утром, когда Федор еще спал, разметавшись на смытых простынях, словно сытый лев, она на цыпочках подошла к окну, достала папиросу и долго не могла зажечь спичку дрожащими руками.