Екатерина Александровна выбрала для разговора неудачное время – позднее, вечернее. Отец семейства был не в духе. Бурцевское дело, вздорные обвинения в сотрудничестве с Охранкой по-прежнему не давали ему покоя. Михаилу Андреевичу казалось, что все вокруг разделяют пустопорожнее обвинение Бурцева: то студент ухмыльнется профессору в лицо, то революционно настроенный коллега иронически пожмет плечами и ехидно улыбнется, а то на заседании петроградского отделения РСДРП товарища Рейснера встретят двусмысленным шепотком… Клевета Бурцева надежно пустила корни – после дела Азефа революционеры не верили собственным товарищам, в каждом видели провокатора, тайного осведомителя. Шпиономания кружила партийцам головы, делала липким и зловонным воздух, которым они дышали. Как тяжело ежедневно, ежеминутно вглядываться в глаза товарища по партии и искать в них тень предательства, измены! Так, должно быть, мнительный муж каждое утро смотрит в смеющиеся, подведенные глаза молодой жены и ищет в ускользающем, нежно-лукавом взгляде подтверждение своих сомнений! Забавно, должно быть, видеть в партии мужа-рогоносца, а в себе самом неверную жену! Или жену, которую подозревают в измене, но она, бедняжка, перед партией чиста! Так профессор Рейснер рисовал себе последствия бурцевских разоблачений и посмеивался в бороду, когда представлял себя подозреваемой женой, а руководство РСДРП – мнительным рогатым мужем. Известия о романе дочери с поэтом Гумилевым Михаил Андреевич выслушал невнимательно, небрежно, сказал только: "Читал я в "Биржевых ведомостях" его фронтовые корреспонденции. Занятно написано, хоть и безыдейно. Пишет, словно лихой средневековый ландскнехт, не лишенный таланта. Войну хвалит! Нам с ним не по пути…".

– Но Ларочка влюблена в него… – вздохнула Екатерина Александровна. – А другого, достойного человека – революционера Федора Ильина-Раскольникова – отвергает. Что нам с ней делать?

– Я слыхал, что этот Гумилев не одной Ларе вскружил голову. – вспомнил Михаил Андреевич. – Ему и дочь университетского коллеги, Николая Александровича Энгельгардта, Анна, на фронт письма пишет… Уж не знаю, что он Анне отвечает, да и знать не хочу. Но только наша дочь этому Гумилеву не пара. Федя Ильин – совсем другое дело… У Федора есть авторитет в партии, нам держаться вместе надо – глядишь, и о вздорном обвинении Бурцева забудут…

– Аня Энгельгардт? Это та, хорошенькая, подружка актрисы Арбениной? – поинтересовалась Екатерина Александровна.

– Она самая… Боттичеллиевский ангел… Темноволосая, личико нежное, манеры полудетские-полудевические… Но талантами, увы, не блещет. При случае расскажем Ларе об этом ангелочке – и дело с концом.

– Ты думаешь, Ларочка поверит? – Екатерине Александровне предложение мужа показалось сомнительным.

– Поверит, если доказательства представим… – усмехнулся Михаил Андреевич.

– Какие доказательства, Миша? Слухи Лара презирает. А сама барышня Энгельгардт в гости к нам не придет и ответные письма от этого Гумилева Ларе не покажет. Да и отвечал ли он ей? И что отвечал – неизвестно?!

– Аня Энгельгардт и наша Лара посещают одни и те же богемные компании. Рано или поздно барышни разговорятся, и правда выплывет наружу… Подождем. – Михаил Андреевич был уверен, что время все расставит по своим местам. Даже если этот Гумилев искренне любит Лару, разведется с женой, а об Анне Энгельгардт и думать забыл, – нашей дочери он не пара. Ларочка должна выйти замуж за Федора Ильина-Раскольникова – своего, проверенного товарища.

– Подождем, Миша, – согласилась Екатерина Александровна. – Не нужен нам такой жених, как этот Гумилев, да и какой он жених – женатый человек! Пригласи к чаю Федю Ильина, пусть Ларочка к нему привыкает…

Михаил Андреевич выполнил настоятельную просьбу жены – Федор Ильин стал часто посещать дом Рейснеров. Лара вела себя с гостем дружелюбно, приветливо, иногда – кокетливо, но часто рассеянно прощалась с Федором и уходила к себе в комнату – читать письма с фронта. Ильин-Раскольников раздражался, хмурился, но переломить Ларино влюбленное упрямство так и не смог. А родители Лери надеялись только на неожиданное вмешательство "Боттичеллиевского ангела" – Ани Энгельгардт.

Их надежды сбылись – Лару с Аней Энгельгардт столкнул злой рок, который порой разрушает и самые прочные союзы. Долгожданное письмо от Гафиза задержалось где-то в пути – то ли военно-полевая почта работала с перебоями, то ли армейские перлюстраторы слишком внимательно отнеслись к переписке прапорщика Гумилева с неблагонадежной барышней и корпели над каждой строчкой в поисках шифра, то ли в этот раз он сначала ответил жене или еще кому-нибудь, а потом уже "Леричке, золотой прелести"… Словом, Ларисе стало непоправимо грустно и, как всегда в такие дни, она отправилась пересчитывать брусья на решетке Летнего сада.

Шла вдоль Невы, рассеянно смотрела на черные деревья, на серо-стальную пелену воды с огромными безобразными льдинами и, поеживаясь, думала о том, как, должно быть, холодно сейчас на берегах Двины, откуда пришло последнее письмо. Лариса плохо представляла себе, что такое настоящий холод – не здесь, на набережной Невы, когда в любую минуту можно свернуть в кондитерскую, зайти в одно из теплых, хорошо освещенных зданий или вернуться домой. А там, в Действующей армии – там, где защита и от холода, и от смерти так иллюзорна!

Лариса увидела заветную решетку Летнего Сада, брусья которой они, смеясь, пересчитывали с Гафизом в одну из коротких, безрассудно-счастливых встреч, и радостно улыбнулась, как будто встретила родного человека. Сняла перчатки, провела ладонью по обледенелым брусьям… Потом побрела по аллеям, приветливо здороваясь с постоянными жителями сада – мраморными статуями. Вспоминала, как в гостинице на Гороховой, утром, Гафиз рассеянно-задумчиво смотрел в окно и говорил о том, что хорошо бы уехать вместе… в Персию, Абиссинию или на остров Мадагаскар, куда угодно – лишь бы подальше от "проклятых вопросов"… "Что такое "проклятые вопросы?", – спросила она тогда.

– Это социальная революция, Леричка, которую ты ждешь. Теперь и я почти верю в то, что она случится, – печально усмехнулся Гафиз. – Если ты останешься в России, то непременно бросишься в этот омут без оглядки. Будешь валькирией революции, с позволения сказать… Глядишь, и тебе понравится летать на коне перед строем воинов …

Лариса зареклась не обсуждать с Гафизом "проклятые вопросы" и меньше всего на свете хотела обсуждать их сейчас, когда окружающий мир так мало занимал ее. Разве и в самом деле существует все это – ожидаемая социальная революция, ее товарищи – "якобинцы", как иронически называл их Гафиз, война и даже их собственное туманное будущее? Есть только сонная утренняя тишина, пелена снега за окном и отчаянное нежелание покидать это утлое убежище любви. И все же она решилась возразить:

– Социальная революция, которую мы ожидаем, будет справедливой. Мы постараемся избежать ненужных жертв. Она принесет освобождение и равенство.

– Леричка, золотая моя прелесть, – рассмеялся Гафиз, – В России не бывает революций. Только бунты – бессмысленные и беспощадные. Товарищи-якобинцы обязательно вовлекут тебя в бунт, и тогда ты станешь кровавым ангелом… А если пойдешь против них, то рано или поздно подставишь свою прелестную головку под нож Мадам Гильотины – знакомая история! Впрочем, есть еще один путь: уехать…

Гафиз говорил горькую и выстраданную правду, она обжигала ему губы, разделяла с любимой женщиной, но он все равно не мог и не хотел молчать. Правда была неуместной сейчас, когда его нежная Лери, полуодетая, сидела на кровати и расчесывала спутавшиеся черные кудри. Сейчас нужно было подойти к ней, обнять, поцелуями и ласками развеять любые ее сомнения, только не пророчествовать. Лери молчала, гребешок замер в ее густых темных волосах, молчание было тяжелым и долгим, как обвинительный приговор на затянувшемся судебном заседании. Наконец она ответила: