Он же, добравшись до места действия, сразу продемонстрировал воистину генеральское чувство юмора, вернее, полное его отсутствие. В ответ на обращение: «Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант…» — он резко перебил своего подчиненного:

— Здесь лучше общаться без чинов, полковник.

— Слушаюсь… Это профессор Щепинский.

— Рад познакомиться.

— Разрешите начать?

— Приступайте, — милостиво согласился генерал, и полковник громко повторил, но уже приказным тоном:

— Можно приступать.

В наставшей тишине защелкали клавиши, затем Щепинский проговорил раздельно и с легким подвыванием:

— Включается блок активизации сознания. — Он не мог отказаться от театральных эффектов, хотя в данный момент они были совсем не к месту.

Тишина сделалась полной.

Прошедшие четыре с половиной минуты даже мне показались очень долгими, а всем им там — и подавно. Затем генерал, почему-то шепотом, произнес:

— Смотрите, он действительно оживает!

Раздался звук шагов, и голос полковника спросил скучным допросным тоном:

— Вы меня слышите?

После паузы последовало:

— Да.

Возможно, сыграло роль самовнушение, но этот голос я без колебаний определил бы словом «загробный». Нечто похожее померещилось и Джефу, потому что он, зябко поежившись, скрестил руки, обхватил свои плечи и стал растирать их ладонями.

— Вы меня узнаете?

Опять долгая пауза.

— Узнаю твою сущность. Она омерзительна.

Я понял, почему голос производит жутковатое впечатление: он состоял в основном из свистящих и тонко гудящих звуков. Если можно было бы заставить говорить осенний ветер, получилось бы что-то похожее.

— Когда вы добросовестно ответите на наши вопросы, — продолжал невозмутимо полковник, — мы можем, по вашему желанию, либо восстановить вас как живого человека, либо отпустить.

— Надо же, какая блядища, — изумился Джеф простодушно, — разве можно врать мертвецам?

Вопрос был чисто риторический, но тем не менее ответ на него мы получили тотчас от самого покойника:

— Лжешь. От меня уже идет вонь. Отпусти меня поскорее.

— Почему вы спешите? Вы чувствуете себя неуютно?

— Невыносимо. Отпусти меня как можно скорее.

— Это нужно заработать.

— Спрашивай. Что тебе надо?

— Куда делись документы из вашего сейфа?

— Их, наверное, забрал мой убийца.

— Нет, мы его нашли.

— Тогда не знаю.

— Где вы держали ключи от сейфа?

— В кармане пиджака.

— И дома, и на работе?

— Да.

— Кто мог заходить в служебный кабинет в ваше отсутствие?

— Секретарша.

— Знаем.

— Референт.

— Знаем.

— Уборщица, полотер.

— Знаем.

— Все.

— Кто бывал у вас дома в последнее перед смертью время?

— Не скажу.

— Тогда мы вас будем держать в этом состоянии вечно.

— Лжешь. Вы не сможете.

— Верно. Но будем держать долго. Вы все равно не выдержите.

— Не знаю.

— Ладно, вы пока подумайте, а я отлучусь. — Послышался звук нескольких нарочито громких шагов.

— Не уходи… Сын с женой.

— Знаем.

— Почтальон, вододроводчик.

— Вы напрасно тянете время.

— Друзья и знакомые.

— Фамилии.

— Шилов с женой.

— Знаем.

— Куриловский.

— Знаем.

— Томилин.

— Имя и отчество.

— Сергей Анатольевич.

— Кто еще?

— Женщина.

— Фамилия, имя, отчество?

— Гусенкина Инна Владимировна.

— Больше никто?

— Никто. Теперь отпустите.

— Сейчас. — Раздался звук шагов, и полковник продолжил значительно тише, обращаясь, по-видимому, к генералу: — Он ничего больше не знает. Дальнейший допрос бесполезен.

— Я все сказал. Отпустите.

— Отпустим, голубчик, отпустим, — вмешался неожиданно генерал, решив вдруг отметиться перед покойником в качестве начальника, и добавил шепотом: — А он нас не водит за нос?

— Они никогда не врут… почему-то. Не умеют или не могут, не знаю.

— Ему осталась пара минут, — влез в разговор конфиденциальный шепот Щепинского, — донор полностью истощен, уже и пульс пропадает.

— Отпустите же, сволочи.

— Прикажете вызвать машину? — деловито спросил полковник.

— Да, конечно. А что тут делать?

— Отпустите, отпустите, отпустите…

— Я могу выключить компьютеры?

— Да, конечно. Вы не против, полковник?

— Он уже не нуждается в этом, — педантично заметил полковник, — они оба уже ни в чем не нуждаются.

— Зато компьютеры нуждаются, — уточнил любезно Щепинский.

И тут мне повезло — полковник стал набирать на своем телефоне номер генеральской машины, чтобы подогнать ее к подъезду, а я мог еще на несколько секунд включить видеокамеру. Затем раздался щелчок, и все смолкло.

Джефу осталось заснять отбытие генерала, появление микробуса и вынос в него уже двух трупов. Парень за эти несколько часов как-то сразу повзрослел или, как ни странно звучит, постарел.

— Я как в дерьме выкупался, — пояснил он, перехватив мой взгляд.

Я тоже чувствовал себя не лучшим образом. Из-за того, что я не мог слушать всю эту безобразную сцену вполуха, а вынужден был вникать в каждое слово и интерпретировать любой звук, теперь казалось, от меня самого исходит трупный запах. Но зато, по диалектической поговорке «Нет худа без добра», я укрепился в решимости расправиться с «Извращенным действием».

Должно быть, выглядел я скверно, потому что оказавшаяся дома Полина встретила меня испуганным взглядом:

— Что с тобой?

— Наслушался гадостей. Никогда раньше не думал, что можно допрашивать мертвеца.

— Кто же это и где допрашивает покойников? — она нахмурилась.

— У Щепинского. А кто — точно еще не знаю. ФСБ, ФСК, а может, ФБР или Моссад, — я налил себе в фужер коньяка, — все они одним миром мазаны.

— Ты хочешь сказать, — строго уточнила она, — что Щепинский разрешает допрашивать своих пациентов непосредственно после сеанса реставрации?

— Нет, он разрешает допрашивать мертвецов, он делает говорящих мертвецов. Пациентом это не назовешь. Понимаешь, он реставрирует их ровно настолько, чтобы они могли говорить хоть полчаса. Придя в сознание, человек обнаруживает себя уже разлагающимся трупом. Они отвечают на любые вопросы, лишь бы им позволили умереть окончательно.

— Отвратительней не придумаешь… Ты есть в состоянии?

— Через какое-то время попробую… Зато я теперь готов копать яму для этого безобразия… очень глубокую. Такую научную деятельность следует остановить.

— Это хорошо, — кивнула она, — хотя, впрочем, что тут может быть хорошего. Скажем так: это правильно.

Как странно, отметил я механически, что ее занудный педантизм меня вовсе не раздражает.

Мне показалось, она собирается сказать что-то еще, но продолжения не последовало. А ведь нам бы пора вернуться к разговору о ребенке, с тех пор прошло уже две недели с лишком. Помня, что у нее идеальная память и что она склонна скрупулезно выполнять свои обещания, я выспрашивать ничего не стал, чтобы нечаянно не пробудить в ней упрямство.

Поглядев на меня как бы с сомнением и выдержав долгую паузу, Полина удалилась на кухню, побрякиваньем кастрюль и сковородок выказывая свое усердие в приготовлении пищи. Это уже само по себе было хорошим знаком: она не часто соглашалась играть роль феи домашнего очага.

Она заговорила об этом сама, без наводящих вопросов, на следующий день утром, когда, утомившись любовью, я бездумно лежал на спине, с наслаждением ощущая рядом ее прохладное тело.

— Я оценила твой такт и твою выдержку. Но я вчера не хотела, чтобы мысли о рождении ребенка перемешались у тебя в голове с трупным запахом. Не буду томить тебя и сразу скажу: все устроилось сообразно твоим желаниям.

Она сделала паузу, предоставляя мне время высказать свое удовольствие либо неудовольствие, но мне не хотелось перебивать ее речь, и я в ответ осторожно погладил ее по бедру.