Мерлин развернулся с бесценным томом под мышкой и вознамерился было вернуть его на место в особый ящик своей конторки, однако тут возникла неожиданная помеха. Входная дверь скорее распахнулась, нежели просто открылась, с неслыханной торжественностью и впустила в темное помещение царственную особу, облаченную в черный шелк и меха, которая, ни минуты не медля, устремилась к нему. Сигарета выпала из пальцев юного горожанина, и он невольно чертыхнулся, однако явление особы произвело самое поразительное и совершенно неслыханное воздействие именно на Мерлина, причем настолько сильное, что главное сокровище книжной лавки выскользнуло у него из рук и улеглось на полу рядышком с сигаретой. Перед ним стояла Кэролайн.

Это была старуха — старуха прекрасно сохранившаяся, на редкость привлекательная, необычайно стройная, но тем не менее старуха. Ее красивые, мягкие, как шелк, седые волосы были тщательно уложены и украшены драгоценностями; на лице — слегка подрумяненном на манер великосветской дамы — проступала сетка морщин, в особенности у глаз, а от носа к углам рта пролегли две глубокие складки. Близорукие глаза смотрели брюзгливо и недоброжелательно.

Но, вне сомнения, это была Кэролайн: те же черты, хотя и разрушенные временем; та же фигура, пусть высохшая и одеревенелая; та же манера держаться, безошибочно узнаваемая по сочетанию чарующей дерзости и завидной самоуверенности; а главное, тот же голос, надтреснутый и дрожащий, однако сохранивший ноту, все еще способную внушать водителям желание развозить белье из прачечной, а воспитанным в городе внукам — растерянность, заставлявшую ронять сигареты на пол.

Кэролайн остановилась и втянула ноздрями воздух. Ее взгляд обнаружил на полу сигарету.

— Что это? — вскричала она. Вопрос прозвучал не вопросом, а протяжной литанией, состоявшей из подозрения, обвинения, доказательства и приговора. В оттяжке Кэролайн не нуждалась. — Руки по швам! — скомандовала она внуку. — Встать прямо и выдохнуть из легких никотин!

Молодой человек с беспокойством смотрел на бабушку.

— Дыши! — велела она.

Молодой человек слегка округлил губы и выдохнул.

— Дыши! — повторила Кэролайн еще более властным тоном.

Молодой человек снова выдохнул — нелепо, беспомощно.

— Ты сознаешь, — отрывисто бросила Кэролайн, — что за пять минут ты лишился пяти тысяч долларов?

Мерлину на мгновение показалось, что молодой человек с мольбой упадет на колени, но таково уж благородство человеческой натуры: он продолжал стоять на месте и даже еще раз выдохнул — отчасти от взволнованности, а отчасти, безусловно, в смутной надежде вновь снискать утраченное расположение.

— Ты осел! — крикнула Кэролайн. — Еще раз, только один раз, это повторится, и ты вылетишь из колледжа и отправишься на работу.

Эта угроза настолько потрясла молодого человека, что он побелел — сделавшись еще бледнее, чем это было свойственно ему от природы. Однако Кэролайн на этом не закончила:

— Думаешь, я не знаю, кем меня считают и ты, и твои братья — да-да, и твой дурень-отец? Знаю. Считаете, что я в маразме. Считаете, будто я уже ни на что не гожусь. Так вот нет! — Она ударила себя в грудь кулаком, словно демонстрируя физическую несокрушимость. — И мозгов у меня останется больше, чем у вас всех, вместе взятых, было от рождения, даже тогда, когда вы солнечным деньком положите меня на стол в гостиной!

— Но, бабушка…

— Помолчи. Ты — тощенький прутик, а не юноша. Да если бы не мои деньги, вышел бы из тебя кто-нибудь получше, чем помощник брадобрея где-нибудь в Бронксе? Покажи свои руки. Тьфу! Руки, годные только для бритья… И тыосмеливаешься грубить мне— мне, когда за мной волочились три графа и один самый что ни на есть настоящий герцог, уж не говоря о полудюжине папских наместников, которые меня осаждали от самого Рима до самого Нью-Йорка. — Кэролайн умолкла и, переведя дух, велела: — Стань прямо и дыши!

Молодой человек послушно выдохнул. Тут дверь как раз отворилась и в лавку ворвался средних лет господин, шляпа и пальто которого были отделаны мехом, но, сверх того, казалось, что тем же мехом отделаны его верхняя губа и подбородок.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Искал вас по всему городу. Звонил вам домой, и ваш секретарь сказал, что вы, кажется, отправились в книжную лавку «Мунлайт…»

Кэролайн раздраженно его прервала:

— Я вас наняла, чтобы выслушивать ваши мемории? Вы мой гувернер или мой брокер?

— Ваш брокер, — признался отделанный мехом господин, несколько опешив. — Прошу прощения. Я насчет тех акций фонографической компании. Могу продать их по сто пять.

— Так продавайте!

— Очень хорошо. Но я думал, что лучше…

— Идите и продавайте. Я беседую с внуком.

— Очень хорошо. Я…

— Всего доброго.

— Всего доброго, мадам.

Отделанный мехом господин слегка поклонился и не без оторопи покинул лавку.

— Что касается тебя, — Кэролайн повернулась к внуку, — стой где стоишь и помалкивай.

Она окинула Мерлина взглядом с ног до головы уже без неприязни. Потом улыбнулась, и он понял, что тоже улыбается. Оба вдруг залились дребезжащим, непроизвольно вырвавшимся хихиканьем. Кэролайн ухватила Мерлина за руку и потащила его за собой в другой конец лавки. Там они остановились друг напротив друга и дали волю затяжному приступу старческого веселья.

— Только так, — со злорадным торжеством еле выговорила Кэролайн. — Старичью вроде меня только одно доставляет радость: чувство, что ты способна заставить окружающих плясать вокруг тебя на задних лапках. Быть старой и богатой, имея нищих наследников, почти так же приятно, что быть молодой и красивой в окружении сестер-дурнушек.

— Да уж, — хохотнул Мерлин. — Понимаю. Завидую вам.

Кэролайн кивнула, прищурившись:

— В последний раз, когда я была здесь, сорок лет тому назад, вы были молодым человеком и очень расположены повеселиться.

— Верно, — сознался Мерлин.

— Мой визит, должно быть, много для вас значил.

— Угадали! — воскликнул Мерлин. — Я думал — привык думать поначалу, что вы настоящая, то есть из плоти и крови.

Кэролайн рассмеялась:

— Многие считали меня неземным существом.

— Но теперь, — взволнованно продолжал Мерлин, мне все понятно. Понимание приходит к нам, старикам, после того, как многое теряет свое значение. Теперь мне ясно, что тем вечером, когда вы танцевали на столешнице, вы всего лишь воплощали мое романтическое стремление к прекрасной и порочной женщине.

Прежние глаза Кэролайн были где-то далеко-далеко, голос ее казался эхом забытого сна.

— Ох как я тогда отплясывала! Помню-помню.

— Вы тогда на меня покушались. Олив готовилась вот-вот заключить меня в объятия, а вы предостерегали от несвободы, которая отняла бы у меня положенную мне меру юной беспечности. Но похоже, предостережение уже не успело возыметь действия. Слишком оно запоздало.

— Ты совсем состарился, — туманно заметила Кэролайн. — Я и не думала.

— А я не забыл и того, что вы сотворили со мной, когда мне было тридцать пять. Меня потрясло, как вы устроили тот уличный затор. Успех это имело оглушительный. Что за красоту и могущество вы излучали! Живым воплощением и того и другого вы стали даже для моей жены — и внушили ей страх. Не одну неделю мне хотелось затемно ускользнуть из дому и выкинуть из головы тягомотное существование — слушать музыку и потягивать коктейли с девушкой, в обществе которой я чувствовал бы себя молодым. Но дальше… дальше я перестал понимать, как это сделать.

— А теперь ты вконец одряхлел. — Кэролайн, явно впечатленная, отодвинулась от Мерлина подальше.

— Да, оставьте меня! — воскликнул он. — Вы тоже состарились; душа увядает, как и кожа. Вы явились сюда только затем, чтобы напомнить мне о том, что предпочтительней забыть: что бедным старикам живется, по-видимому, хуже, чем старикам богатым; напомнить мне о том, что мойсын вправе бросить мне обвинение в беспросветной неудаче?

— Давай сюда мне мою книгу! — жестко распорядилась Кэролайн. — Живей, старичина!