Эймори (язвительно):Не знаю. Я всегда считал, что лучше быть провинциальной острой подливкой, чем жидким столичным супчиком.
Гиллеспи: Что?
Эймори: О, только без обид.
<b>Гиллеспи</b>кланяется и выходит.
Розалинда: Он слишком неотесан.
Эймори: Я однажды был влюблен в такую.
Розалинда: И что?
Эймори: Ах, да просто дура — ничего в ней не было, кроме того, что я сам ей приписал.
Розалинда: И что потом?
Эймори: В конце концов я убедил ее в том, что она умнее меня, а потом она меня… она дала мне от ворот поворот. Сказав, что я не представляю практической пользы.
Розалинда: А что это значит?
Эймори: О! Это значит: вожу машину, но не умею сменить колесо.
Розалинда: И чем же вы собираетесь заниматься?
Эймори: Писать — думаю начать здесь, в Нью-Йорке.
Розалинда: Гринич-Виллидж.
Эймори: Господи боже, я сказал «писать», а не «пить».
Розалинда: Мне нравятся деловые люди. Умные мужчины обычно такие уютно-домашние.
Эймори: Мне кажется, что я вас знаю целую вечность.
Розалинда: Со времен пирамид?
Эймори: Нет, я собирался поселить нас во Франции: я был бы Людовиком Четырнадцатым, а вы — моей… моей… (Изменившимся голосом.)Думаю, мы полюбим друг друга.
Розалинда: Я же предлагала притвориться.
Эймори: Если бы начали притворяться, это было бы слишком.
Розалинда: Почему?
Эймори: Эгоистичные люди в известном смысле обладают невероятной способностью к большой любви.
Розалинда: Притворись.
Запрокидывает голову. Он медленно целует ее в губы.
Эймори: Я не умею говорить нежности. Но ты прекрасна.
Розалинда: Не то.
Эймори: А что тогда?
Розалинда (печально):О, ничего. Стоит мне захотеть чувствительности, настоящих сантиментов, и я их не получаю.
Эймори: Я в жизни только их и встречал, и они мне опротивели до тошноты.
Розалинда: Так трудно бывает найти мужчину под стать нашим артистическим вкусам.
Кто-то открывает дверь, и в комнату врывается вальс. Розалинда встает.
Слышите? Кто-то играет «Поцелуй меня снова».
Он смотрит на нее.
Эймори: Ну и?
Розалинда: И?
Эймори (тихо, признавая поражение): Ялюблю тебя.
Розалинда: Я люблю тебя.
Целуются.
Эймори: О боже, что я наделал?
Розалинда: Ничего. Не говори, прошу. Поцелуй меня снова.
Эймори: Я не знаю, почему и как так случилось, но я люблю тебя — с первого взгляда.
Розалинда: И я тоже… Я… я… хочу принадлежать тебе.
В комнату задумчиво забредает ее брат, останавливается как вкопанный, а затем громко произносит: «Ой, простите!» — и выходит.
(Губы ее чуть дрожат.)Не отпускай меня, мне все равно, пусть все узнают…
Эймори: Повтори!
Розалинда: Я люблю тебя!
Размыкают объятия.
Ах, я еще очень молода, слава богу, и, слава богу, довольно красива, и, слава богу, счастлива… (Она замолкает, а потом в порыве откровения добавляет.)Бедный Эймори!
Он снова целует ее.
Занавес
Популярная девушка
Перевод Е. Калявиной
I
Каждую субботу около половины одиннадцатого Йенси Боумен с помощью какой-нибудь изящной уловки ускользала от кавалера и отправлялась из бального зала к более выгодному месту обзора в баре загородного клуба. Высмотрев там отца, она либо кивала ему, подзывая, если он тоже ее замечал, либо посылала к нему официанта, чтобы предупредить о своем неизбежном присутствии в баре. Если дело было до половины одиннадцатого и, значит, за огнедышащим коктейлем прошло не более часа, отец вставал со стула и нехотя позволял дочери уговорить себя переместиться в бальный зал.
«Бальным залом» эта комната звалась за неимением более точного определения. Она была из тех, что днем заставлены плетеной мебелью, и описать их можно, прибегнув к сентенции: «Ладно, пошли потанцуем». Еще она обозначалась как «Ну, там, внизу». Это было безымянное пространство всех загородных клубов Америки, где обычно заключались судьбоносные сделки.
Йенси знала, что, если отвлечет отца хоть на час и он проведет этот час, беседуя с ней или глядя, как она танцует, или даже, что редко случалось, потанцует и сам, то она сможет без опаски отпустить его на волю. Если же танцы закончатся до полуночи, то он вряд ли будет достаточно подогрет, чтобы причинить кому-нибудь беспокойство.
Все это требовало от Йенси значительных усилий, и не столько ради отца, сколько ради нее самой. Прошлым летом ей уже приходилось несколько раз краснеть за него. Однажды ночью, когда она никак не могла вставить слово в страстную и пространную речь некоего молодца из Чикаго, в дверях бального зала, легонько пошатываясь, показался отец. Его красивое лицо еще сильнее разрумянилось, выцветшие голубые глаза щурились и косили, когда он пытался вглядеться в лица танцующих, к тому же он явно вознамерился предложить себя первой же вдове, не успевшей отвести взгляд. Отец до смешного обиделся, когда Йенси настояла на немедленном отступлении.
С тех пор Йенси до минуты рассчитывала свою фабианскую тактику. [30]
Йенси и ее отец слыли самыми красивыми людьми в этом городишке на Среднем Западе. Лицо Тома Боумена лучилось радушием после двадцати лет служения доброму виски и дурной игре в гольф. Он держал контору в деловом квартале и полагал, что занимается некой сомнительной торговлей недвижимостью, но истинным призванием его и главной заботой в жизни было торговать великолепным профилем и демонстрировать раскованные породистые манеры в стенах загородного клуба. В этом клубе он и провел большую часть десятилетия, минувшего со дня смерти жены.
Манеры двадцатилетней Йенси определить труднее, но томностью их она была отчасти обязана меланхолическому характеру, отчасти тому, что в нежном возрасте побывала у неких родственников на Восточном побережье. Умница, но с непоседливым умом, подлунный романтик, не способный решить, следует выходить замуж по велению чувств или же ради удобства, причем последнюю из упомянутых абстракций олицетворял один из наиболее пылких обожателей Йенси. Тем временем она вела, и не без пользы, отцовский дом и старалась в безмятежном и невозмутимом ритме склонить беспробудное пьянство отца к трезвости.
Она его обожала. Она обожала его за красоту и за чарующие манеры. Он никогда не ронял репутации достойного члена йельского братства «Череп и кости». [31]
Обаяние отца служило образцом, по которому ее впечатлительный темперамент бессознательно судил всех известных ей мужчин.
Тем не менее отец и дочь не опускались до сентиментальных отношений, буйно разросшихся на ниве прочитанных романов, ибо в жизни сантименты обычно вызревают только у старшего поколения. Йенси Боумен решила выйти замуж в течение года. Она искренне скучала.
