Назовите джеллибином жителя Мемфиса, и он, скорее всего, вынет из заднего кармана брюк прочную веревку и вздернет вас на первом же телеграфном столбе. Новоорлеанец в ответ на это слово, вероятно, усмехнется и спросит, кто поведет вашу девушку на бал по случаю Марди-гра. Плантация, давшая миру героя нашей истории, расположена где-то между этими географическими пунктами; она представляет собой городишко численностью сорок тысяч человек, мирно дремавший сорок тысяч лет на юге Джорджии; временами ему случается перевернуться на другой бок и пробормотать что-то о войне, бывшей незнамо где и когда и давно уже забытой всеми, кроме него.

Джим был джеллибин. Я повторяю это слово, потому что оно приятно звучит, — с него бы начать волшебную сказку, в которой Джим был бы положительным героем. Иногда я представляю себе Джима с округлым, как сочный плод, лицом, в шапке, поросшей огородной зеленью. Но нет, это был парень высокого роста, худой и ссутулившийся оттого, что много времени проводил над бильярдным столом. На севере, где в людях разбираться не принято, его прозвали бы лодырем. В никуда не девшейся конфедерации «джеллибинами» именуют тех, кто всю жизнь только и делает, что склоняет в первом лице единственного числа выражение «бить баклуши»: я бью баклуши, я бил баклуши, я буду бить баклуши.

Родился Джим в белом доме среди зелени. Передний фасад украшали четыре обшарпанные колонны, задний — многочисленные решетки; на фоне сплошных перекрестий еще веселее смотрелась солнечная, пестревшая цветами лужайка. В свое время обитатели белого дома владели соседним участком, а также следующим и еще следующим, но время это миновало так давно, что даже отцу Джима помнилось смутно. Собственно, он не придавал этому обстоятельству никакого значения и, умирая от огнестрельной рапы, полученной в пьяной ссоре, и прощаясь с пятилетним, вконец перепуганным Джимом, не стал даже о нем упоминать. Белый дом превратился в пансион, который держала неразговорчивая дама из Мейкона; Джим называл ее «тетя Мейми» и любил, как собака палку.

В пятнадцать лет он посещал среднюю школу, имел черную пышную шевелюру и боялся девчонок. Терпеть не мог свой дом, где четыре женщины и один старик вели бесконечные, повторявшиеся из лета в лето разговоры о том, какие участки принадлежали раньше вотчине Пауэллов и какие в ближайшее время расцветут цветы. Бывало, родители какой-нибудь из девочек, не забывшие мать Джима и усмотревшие в темных глазах и волосах сына сходство с нею, приглашали его на вечеринку, но в такой обстановке он робел. Ему больше нравилось сидеть на отсоединенной автомобильной оси в гараже Тилли и играть в кости или без конца ковыряться в зубах длинной соломиной. Чтобы иметь карманные деньги, Джим брался за самую разную работу, и именно по этой причине его третья по счету вечеринка сделалась последней. Тогда крошка Марджори Хейт неосторожно, так что Джим это слышал, отрекомендовала его кому-то как мальчика, который разносит иногда бакалейные товары. И вот, забросив тустеп и польку, Джим наловчился выкидывать при игре в кости любые нужные очки и вдоволь наслушался смачных рассказов обо всех перестрелках, случившихся в окрестных местах за последние полвека.

Джиму исполнилось восемнадцать. Началась война, он записался матросом и в течение года полировал медь на Чарльстонском судоремонтном заводе. Затем, разнообразия ради, подался на север и еще один год полировал медь на Бруклинском судоремонтном заводе.

Когда война окончилась, Джим вернулся домой. Ему стукнуло двадцать один, штаны он носил слишком узкие и короткие, ботинки на пуговицах — с длинным узким носом. Расцветка исписанного загогулинами галстука представляла собой взрывчатую смесь пурпурного и розового. Выше смотрели глаза — бледно-голубые, как добротная старая материя, которую слишком долго держали на солнце.

Однажды апрельским вечером, когда хлопковые ноля и душный город подернулись серой дымкой, Джим, неясно различимый в сумерках, подпирал плечом дощатый забор и, посвистывая, разглядывал краешек луны над огнями Джексон-стрит. Уже добрый час его ум сосредоточенно трудился над одной и той же проблемой. Наш джеллибин был приглашен на вечеринку.

В том возрасте, когда мальчишки презирают скопом всех девчонок, Кларк Дарроу и Джим были в школе соседями по парте. Но если Джим в промасленной обстановке гаража живо расстался со своими планами и амбициями, Кларк, напротив, жил бурной жизнью: влюблялся, разочаровывался, поступил в колледж, увлекся выпивкой, покончил с нею — словом, заделался одним из самых видных кавалеров в городе. Тем не менее Кларк с Джимом, встречаясь от случая к случаю, оставались близкими приятелями и даже друзьями. В тот вечер древний «форд» Кларка притормозил возле стоявшего на тротуаре Джима и вдруг, ни с того ни с сего, Кларк пригласил его на вечеринку в закрытом загородном клубе. Причуде, побудившей его это сделать, стоит удивляться ничуть не больше, чем причуде Джима, принявшего приглашение. Джимом, вероятно, руководила неосознанная скука, полуиспуганная тяга к приключениям. А теперь он серьезно задумался.

Он стал мурлыкать себе под нос, небрежно отбивая такт по брусчатке; каменная плитка под его длинной ногой заходила ходуном в такт гортанному пению:

Оборвав песню, протопал совсем уж разухабистый галоп.

— Черт дери! — выругался Джим вполголоса.

Они соберутся там всей старой компанией — компанией, к которой по праву принадлежал и он благодаря белому дому, давно проданному, и портрету офицера в сером над каминной полкой. Но постепенно, как дюйм за дюймом стремившиеся книзу платья девочек, и определенно, как достигшие в один прекрасный день лодыжек брюки мальчиков, из этой компании образовался тесно спаянный кружок. Его участники звали друг друга на «ты», подростками крутили друг с другом ныне забытые романы — кто им Джим, только и водившийся что с белой швалью? Чужак, совершенный чужак. Большинство юношей снисходительно узнавали его при встрече, сам он касался рукой шляпы при виде трех или четырех девушек. И это все.

Когда сумерки сгустились в синий задник для луны, Джим отправился по жарким, приятно волнующим улицам города в сторону Джексон-стрит. Магазины закрывались, последние покупатели плавно уплывали восвояси, словно бы уносимые медленной каруселью. Вдали сверкал огнями ряд разноцветных ярмарочных палаток, пополняя звучание ночи обрывками разнообразной музыки: наигрывала восточный танец каллиопа, [44]меланхолично пел рожок у входа в балаган, шарманка повторяла жизнерадостную версию «Домой в Теннесси».

Наш джеллибин завернул в один из магазинов и купил себе воротничок. Нога за ногу добрался до «Содовой у Сэма», у входа которой, как обычно по летним вечерам, стояло три-четыре машины, а между столиками сновали негритята с мороженым и лимонадом.

— Привет, Джим.

Голос раздался где-то у локтя: Джо Юинг сидел в автомобиле с Мэрилин Уэйд. На заднем сиденье виднелась Нэнси Ламар с каким-то незнакомцем.

Джеллибин проворно приложил руку к шляпе:

— Привет, Бен… — И едва заметно запнувшись: — Как вы все?

Он произнес это на ходу, шагая к гаражу, где на втором этаже была его комнатка. «Как вы все?» — было обращено к Нэнси Ламар, с которой ему не случалось разговаривать последние полтора десятка лет.

Рот Нэнси напоминал запечатленный поцелуй, глаза тонули в темных орбитах, черные волосы (наследство матери, родившейся в Будапеште) отливали синевой. Она частенько встречалась Джиму на улицах: мальчишеская походка, руки в карманах. Он знал, за ней и за ее неразлучной подругой Салли Кэррол Хэппер тянулся от Атланты до Нью-Орлеана шлейф разбитых сердец.