В конце концов Ада, удивив даже саму себя, выбрала фортепьяно. Честно сказать, она решила с ним расстаться, понимая, что так и не овладела толком техникой игры на этом инструменте; идея учить ее музыке вообще целиком принадлежала Монро, и он почему-то придавал этому такое значение, что даже поселил учителя музыки у них в доме. Это был маленький человечек по имени Тип Бенсон, отличавшийся редкостной неусидчивостью. Он был практически не в состоянии подолгу пребывать в одной и той же позе, а также никак не мог воздержаться от бесконечных влюбленностей в собственных учениц. Ада, разумеется, исключением не стала. Ей в то время было пятнадцать, и однажды в полдень, когда она, сидя за инструментом, мучила очередной пассаж из Баха, Бенсон упал возле нее на колени, схватил за руки, сняв их с клавиатуры, и прижал тыльную сторону ее ладоней к своему пухлому лицу. Он, собственно, и сам был еще молод, лет двадцати четырех, и у него были удивительно красивые длинные пальцы, что необычно для такого толстячка-коротышки. Затем, вытянув трубкой пухлые красные губы, он прильнул к ее рукам, покрывая их пылкими поцелуями. Будь на месте Ады другая девушка, она, возможно, сыграла бы на его чувствах и получила определенную выгоду как ученица, но Ада повела себя иначе: она сразу же встала, извинилась, направилась прямиком к Монро, рассказала ему о случившемся, и Бенсону пришлось спешно собирать вещи. Уже к ужину его в доме не было. Монро, правда, тут же нанял новую учительницу музыки – какую-то старую деву, одежда которой насквозь пропахла нафталином и потом.

Отчасти то, что Ада выбрала в качестве объекта для бартера именно фортепиано, было связано с пониманием того, что в грядущие годы у нее вряд ли будет достаточно времени и возможностей для занятий искусством, а то время, какое она все же сумеет освободить, она предпочла бы посвятить рисованию. А для этого будет достаточно самых простых инструментов – карандаша и бумаги.

Она могла бы привести еще немало разумных доводов в пользу расставания с фортепьяно, а вот в отношении кабриолета у нее возникали сомнения. Во‐первых, это была вещь Монро, но даже не это было главным. Куда сильней Аду удерживало от продажи кабриолета то, что это было все-таки средство передвижения. Его высокие колеса как бы обещали: если уж тебе станет совсем худо, ты сможешь просто сесть в него и уехать. Да, просто взять и уехать отсюда, как это сделали Блэки, что жили здесь раньше. Нужно только принять на вооружение такое отношение к жизни, при котором нет той ноши, которую нельзя было бы облегчить, и не бывает таких неудач, которые нельзя было бы поправить, просто снявшись с насиженного места и поехав куда глаза глядят.

После того как Ада объявила о своем решении расстаться с фортепиано, Руби времени даром не теряла, поскольку хорошо знала, кто захочет столь выгодно обменять имеющихся в хозяйстве лишних животных, а также излишки продуктов. Это, например, Старый Джонс, что живет выше по течению реки, где от нее отходит восточный рукав Ист-Форк. С ним-то Руби и решила иметь дело, зная, что его жена давно уже мечтает о пианино. Торговалась Руби жестко, и Джонсу в итоге пришлось отдать за инструмент пеструю свиноматку с выводком поросят, молодого подсвинка и сотню фунтов овсяной муки крупного помола. А еще Руби – ее все не покидала мысль о том, как же все-таки полезна овечья вещь особенно при нынешних ценах на ткани, – решила, что хорошо бы взять в приклад еще несколько мелких горных овечек размером со среднюю собаку, и сумела-таки убедить Джонса прибавить в счет стоимости фортепиано полдюжины таких овец, а также полную тележку капусты; а еще он обещал подарить им копченый окорок и десять фунтов бекона от самого первого кабана, которого ему удастся подстрелить в ноябре.

Через несколько дней Руби пригнала в Блэк Коув свиней и овечек, две из которых оказались темными. Овец она сразу отправила в загон на склоне Холодной горы, предоставив им возможность самостоятельно кормиться всю осень и полагая, что корма для них там более чем достаточно. Прежде чем выпустить овечек в загон, она вытащила нож и пометила левое ухо каждой двумя аккуратными короткими надрезами, которые еще и третьим перечеркнула, так что несчастные животные с окровавленными головами, жалобно блея, бросились от нее прочь.

А через пару дней ближе к вечеру приехали Старый Джонс и еще один старик, чтобы забрать фортепиано. Они прошли в гостиную и долго стояли там, глядя на инструмент, а потом второй старик сказал: «Ох, не уверен я, что мы эту штуку поднять сможем», и Старый Джонс ответил: «Раз мы его с выгодой приобрели, значит, и поднять обязаны». Наконец им все-таки удалось втащить инструмент в повозку и крепко его привязать, потому что он угрожающе свисал с задка.

Ада сидела на крыльце и смотрела, как увозят ее фортепиано. Несчастный инструмент подпрыгивал, поскольку повозка была безрессорной, буквально на каждом камне и каждой выбоине и, казалось, играл в знак прощания некую тревожную неприхотливую мелодию. Ада не слишком о нем сожалела, однако, слушая жалобную песнь фортепиано и глядя ему вслед, она вдруг вспомнила ту вечеринку, которую Монро устроил в последнюю перед войной зиму за четыре дня до Рождества.

Стулья и кресла в гостиной сдвинули к стенам, освободив место для танцев, и те, кто умел играть, сменяли друг друга за фортепиано, выколачивая из его клавиш рождественские гимны, несложные вальсы и сентиментальные салонные мелодии. На обеденном столе высились груды крошечных пирожков с ветчиной, печенья, пряников и сладких минс-паев; а еще там стоял большой чайник, полный горячего чая, благоухавшего апельсином, корицей и гвоздикой. Монро, правда, вызвал легкий скандал, подав шампанское, но, к счастью, среди присутствующих никого из баптистов не было. Были зажжены все новомодные керосиновые лампы в шарообразных стеклянных светильниках, и люди дивились, разглядывая их гофрированные верхушки, похожие на раскрывающийся бутон цветка; такие лампы в здешних местах были еще редкостью. Салли Свонгер, впрочем, выразила некоторое опасение, что они могут взорваться, а также нашла, что исходящий от них свет слишком ярок, тогда как длинные тонкие свечи и огонь в камине дают вполне достаточно света, и это для ее старых глаз гораздо комфортней.

В начале вечеринки гости, собираясь группками по предпочтению, в основном сплетничали. Ада сидела с женщинами, но внимательно следила и за тем, чем заняты остальные присутствующие. Шестеро стариков, придвинув кресла поближе к огню, беседовали о том, что Конгрессу угрожает кризис, маленькими глоточками потягивая из узких высоких бокалов шампанское и время от времени рассматривая на свет всплывающие в бокалах пузырьки. Эско, помнится, тогда сказал: «Ну, если до драки дойдет, то федералы всех нас перебьют». А когда другие стали выражать яростное с ним несогласие, Эско посмотрел в свой стакан и сказал: «Когда-то человека, создавшего вино с такими пузырьками, сочли сумасшедшим».

А вот на молодых людей, сыновей уважаемых членов конгрегации, Ада внимания почти не обратила. Они сидели в дальнем углу гостиной, громко разговаривали и по большей части с презрением отнеслись к шампанскому, предпочитая пить кукурузную водку из припрятанных в карманах фляжек. Хоб Марс, который недолго и абсолютно безуспешно пытался ухаживать за Адой, объявил, явно желая, чтобы его услышали все присутствующие, что вот уже целую неделю каждый вечер празднует рождение Спасителя и эти гулянки заканчиваются только перед рассветом, так что ему приходится освещать себе путь домой с помощью холостых выстрелов. Он взял у своего соседа фляжку со спиртным, хорошенько глотнул, вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на нее, еще раз утерся и заявил, передавая фляжку владельцу:

– Вот это да! В самое сердце бьет!

– Женщины самого разного возраста устроились в противоположном углу. Салли Свонгер надела новые изящные туфли и сидела, выставив перед собой обе ступни, словно кукла с негнущимися ногами, – ожидала восхищенных отзывов. Какая-то пожилая дама без конца рассказывала о том, как неудачно ее дочь вышла замуж, ибо по настоянию мужа теперь вынуждена делить жилье с семейством гончих собак, которые слоняются по кухне в любое время за исключением охоты на енотов. Эта дама сказала, что терпеть не может ходить к дочери в гости, потому что собачья шерсть у них даже в подливке, и призналась, что ее дочь, успевшая всего за несколько лет родить одного за другим целый выводок детей, теперь смотрит на супружескую жизнь весьма мрачно, хотя еще совсем недавно прямо-таки горела желанием поскорее выйти замуж. Теперь же она пришла к выводу, что любовь – это всего лишь мимолетная вспышка чувств, приводящая к тому, что приходится без конца подтирать задницы детям и убирать лужи за щенками. Большинству женщин этот рассказ показался смешным, но Ада чуть не задохнулась от негодования.