Утро встретило их туманом, но таким легким и светлым, что стало ясно: под лучами солнца он скоро исчезнет. Монро с трудом поднялся, вышел наружу, и Ада услышала, как он сперва засмеялся, а потом воскликнул: «Еще раз благодарю Тебя за те силы, что во мне еще сохранились!»
Ада тоже встала и подошла к отцу. Он стоял, повернувшись лицом ко входу в часовню, и с улыбкой указал дочери на надпись над дверью. Ада повернулась и прочла: «Ассамблея[14] города Холодная Гора».
– Значит, мы все-таки добрались до дома, несмотря ни на что, – сказал Монро, и Ада восприняла его слова с изрядной долей скептицизма. Все их друзья в Чарльстоне были единодушны в том мнении, что окрестности Холодной горы – это самая что ни на есть глушь, прибежище грубых неразвитых язычников, дикое захолустье, где творятся самые различные нарушения закона, права и моральных устоев; склоны гор там покрыты мрачными непроходимыми лесами, там все время идут дожди, а тамошние жители – и мужчины, и женщины, и дети – худые, изможденные и жестокие, склонны к различным актам насилия и совершенно лишены способности себя сдерживать. Нижнее белье там носят только представители джентри, уверяли Аду и Монро бесчисленные советчики-доброхоты, а женщины на каждой станции кормят грудью своих младенцев, не имея, похоже, ни малейшего представления о том, что в цивилизованном обществе давно пользуются услугами кормилиц. По своему образу жизни эти горные жители стоят в лучшем случае всего лишь на одну ступеньку выше кочевых племен дикарей.
В первые недели после прибытия, когда они с Монро еще только знакомились с прихожанами и потенциальными членами своей конгрегации, Ада находила этих людей и впрямь довольно странными, хотя и не в том смысле, как ей пытались внушить жители Чарльстона. Выяснилось, например, что они очень обидчивые и легковозбудимые, но одновременно и весьма сдержанные, даже замкнутые, так что зачастую совершенно невозможно понять, что у них на уме. Довольно часто они держались так, словно их чем-то оскорбили, вот только Ада и Монро никак не могли понять, что именно сделали не так. Большинство воспринимало свое жилище как некое подобие крепости, и навстречу незваным гостям на крыльцо всегда выходили только мужчины. В дом священника и его дочь иногда приглашали, а иногда нет. Но когда им предлагали пройти в дом, то, с точки зрения Ады, это было даже хуже, чем когда приходилось нелепо торчать в полном недоумении посреди двора. Ее подобные «приглашения в гости» просто пугали.
В домах у них было темно даже в самые солнечные дни. Те, у кого на окнах имелись ставни, держали их закрытыми. Те, у кого имелись занавески, их задергивали. И пахло в этих домах тоже странно, хотя ничего особенно плохого в этом запахе не было – там пахло едой, животными и потом людей, которые много работают. Ружья обычно стояли по углам или висели на вбитых штырях над очагом или над дверью. Монро чаще всего начинал разговор первым и произносил весьма пространную речь – рассказывал о себе, о своем видении церковной миссии, о важности теологической науки и требовал непременного присутствия прихожан на молебствиях и церковных службах. Пока он все это говорил, мужчины молча его слушали, сидя на жестких стульях с прямой спинкой и глядя на пламя в очаге. Многие в доме ходили босиком и, ничуть не стесняясь, выставляли прямо перед собой свои здоровенные растоптанные ступни. Единственное, что Аде по их поведению было совершенно ясно: они предпочли бы, чтобы Монро оставил их в покое. Они сидели как каменные, уставившись в огонь и не произнося ни слова, и ни разу ни у кого на лице ни один мускул не дрогнул, что бы там Монро ни говорил. А если он, задав кому-то прямой вопрос, все же настаивал на ответе, то отвечающий сперва долго его вопрос обдумывал, а потом иногда отвечал, хотя и предельно кратко и зачастую неясно, но куда чаще просто одаривал Монро острым взглядом, словно в этом взгляде и заключалось все то, что он мог и хотел новому проповеднику сообщить. А некоторые люди попросту прятались в глубине дома, и Аде было хорошо слышно, как они там ходят, чем-то гремят, но выходить к ним ни за что не желают. Она предполагала, что это, видимо, женщины, дети и старики, которым кажется, что мир за пределами их убежища настолько ужасен, что с легкостью их испортит, запачкает, а потому следует избегать любого соприкосновения с чужаками, а чужаками они считали всех, кроме родни и близких знакомых.
После таких визитов Ада и Монро всегда сразу спешили уйти, а на обратном пути, когда они уже катили по дороге в своем кабриолете, Монро начинал говорить о всеобщем невежестве и о том, какую стратегию думает применить для победы над ним. Ада же, глядя на быстро вращающиеся колеса повозки, пыталась понять, почему они так поспешно отступили, и испытывала смутную зависть к этим людям, которые, похоже, абсолютно равнодушны ко всем тем знаниям, которыми они с Монро обладают, и давно уже сделали свои собственные, совершенно иные, выводы относительно правильности жизни, да и вообще живут, полностью полагаясь на имеющиеся у них знания и опыт.
Но самую большую оплеуху Монро как миссионер получил тем летом в доме Салли и Эско. Некий Майс, член конгрегации, сообщил Монро, что Свонгеры упорствуют в своем невежестве, что Эско едва умеет читать, мало чем интересуется и за все это время ничуть не продвинулся в понимании истории, знает разве что о самых первых деяниях Господа, описанных в книге Бытия, да и то, похоже, не пошел дальше Его слов «да будет свет». Салли еще менее образованна, и оба они считают, что Библия – это что-то вроде книги волшебных сказок, и используют ее, как цыгане, в качестве пособия для гадания: нарочно бросают на пол, а потом тычут пальцем в открывшуюся страницу и пытаются разгадать значение той строки, на которую палец случайно попал. Это они называют предсказаниями и утверждают, что их наставляет сам Господь. И если Господь скажет им: «Идите», они пойдут. А если скажет: «Подождите», они останутся на месте. А если Он велит им: «Убейте», так Эско сразу достанет топор и пойдет искать молодую жертвенную курочку. Однако, несмотря на все свое невежество, Свонгеры процветают, ведь их ферма расположена в низине, а там земля такая черная и жирная, что сладкий картофель на ней вырастает длиной с локоть, а трудов‐то всего – мотыгой землю взрыхлить да сорняки выполоть. По словам Майса, Свонгеры могли бы стать весьма ценными членами конгрегации, если, конечно, Монро удастся призвать их к порядку.
После таких рассказов Монро, естественно, тут же отправился к Свонгерам, прихватив с собой Аду. Их пригласили в гостиную, усадили, однако Ада сразу заметила, что настроение у Эско все больше портится, тогда как Монро с энтузиазмом пытается втянуть его в дискуссию об истинной вере. Однако Эско в дискуссию вступать не спешил и ни от себя, ни от своих верований не отрекся. Впрочем, Монро не нашел в этих верованиях ничего особенно предосудительного, кроме, пожалуй, преклонения перед миром животных, деревьев и скал, а также – перед неожиданными погодными явлениями. Эско, как им обоим показалось, был носителем неких старинных кельтских верований – во всяком случае, сам Монро пришел именно к такому выводу, – да и некоторые представления Свонгеров о современном мире, хотя говорил Эско немного, явно имели гэльский оттенок.
Ухватившись за редкую возможность немедленно обратить заблудшего в истинную веру, Монро попытался объяснить Эско ее высокие цели, и когда они добрались до Святой Троицы, Эско вдруг вскочил и резко переспросил:
– Значит, три в одном? Наподобие индюшачьей лапы?
И Монро, окончательно убедившись, что Эско толком не имеет понятия даже об основах христианства, принялся излагать ему историю Христа с момента непорочного зачатия до кровавого распятия. Он включил в свой рассказ все знаменитые подробности и старался излагать мысли как можно проще, одновременно призывая на помощь все свое красноречие. Когда он наконец замолк и устало откинулся на спинку стула, ожидая ответной реакции, Эско спросил:
