И Ада вдруг подумала: «если бы этот петух весил фунтов сто пятьдесят, он бы наверняка прикончил меня на месте».
Она осторожно сменила позу, встала на колени и, яростно махая руками, закричала петуху: «Кыш! Кыш!» – но как только она это сделала, петух ринулся в атаку, целя ей в лицо. Перевернувшись в воздухе, он выставил вперед свои острые шпоры, а его громко хлопавшие крылья словно остались где-то позади. Пытаясь защититься и отогнать разъяренную птицу, Ада выбросила вперед поднятую руку и тут же получила режущий удар шпорой по запястью. Впрочем, и ее выпад оказался удачным: петух грохнулся на землю, но мгновенно вскочил и снова ринулся на нее, яростно хлопая крыльями. В итоге Аде пришлось ретироваться. Скребясь по земле, как краб, она поспешила выбраться из зарослей, а проклятый петух, разогнавшись, с силой ударил ее сзади, и одна из его шпор застряла в складках юбки. Ада, с треском ломая ветки, выскочила из кустов и бросилась бежать, и тут оказалось, что петух, как бы подвешенный к ее юбке, болтается на уровне ее колен, клюет ее в лодыжку и продолжает рвать ей юбку шпорой свободной ноги, гневно хлопая крыльями. Ада обеими руками отбивалась от рассвирепевшей птицы, и в итоге все-таки отодрала петуха от юбки, быстро взбежала на крыльцо и скрылась в доме.
Там, рухнув в кресло, она принялась обследовать полученные ранения. Все запястье было покрыто коркой подсохшей крови. Ада стерла кровь и с облегчением увидела, что там всего лишь неглубокая ранка. Юбка была вся перепачкана пылью и куриным пометом, а в трех местах еще и сильно порвана. Приподняв ее, Ада осмотрела свои лодыжки, покрытые россыпью царапин и поклевок; к счастью, все повреждения оказались поверхностными и даже почти не кровоточили. На лице и шее также имелись царапины, полученные, когда она поспешно выбиралась из зарослей, и некоторые довольно сильно саднили. Затем Ада ощупала голову, но никаких повреждений не обнаружила, хотя всклокоченные волосы были чудовищно спутаны и перепачканы пылью. «Вот до чего я дошла! – сокрушенно думала она. – Я теперь живу в каком-то совершенно новом мире, где всего лишь попытка найти и собрать куриные яйца приводит к таким вот плачевным результатам!»
Она встала с кресла и потащилась по лестнице в свою комнату. Там она разделась, подошла к мраморному умывальнику, налила в раковину воды из кувшина и принялась смывать с себя грязь и кровь с помощью куска лавандового мыла и мягкой салфетки. Затем несколько раз прочесала волосы пальцами, стараясь вытряхнуть из них застрявший мусор, потом тщательно расчесала их гребнем, но укладывать не стала, и они свободно рассыпались у нее по плечам и спине. Ада давно уже перестала причесываться в соответствии с современной модой – например, собирая волосы над ушами в два больших «пончика», из которых вдоль щек свисают два локона, похожие на уши гончей, или гладко зачесывая волосы назад, а затем высоко поднимая на затылке в «конский хвост». Для подобных ухищрений у Ады больше не было необходимости, да и терпения, честно говоря, не хватало. Она теперь могла запросто хоть неделю, а то и дней десять ходить с распущенными волосами, точно бесноватая, которую видела на чьем-то экслибрисе, и это теперь тоже никакого значения не имело, потому что на ферме неделями не бывало ни одной живой души.
Ада подошла к комоду и хотела достать оттуда чистую нижнюю юбку, но ни одной юбки там не обнаружила, поскольку стиркой белья она тоже давно уже не занималась. Выудив со дна корзины с грязным бельем юбку, показавшуюся ей чище прочих, она решила, что со временем – что теоретически вполне возможно – нестиранное белье само по себе несколько проветрилось и стало свежее того, которое она только что с себя сняла. Затем она надела относительно чистое платье и задумалась, как бы ей скоротать время до того часа, когда пора будет ложиться спать. Господи, когда же все-таки ее жизнь настолько переменилась, что ей больше уже и в голову не приходит, как провести день с удовольствием или пользой, и думает она только о том, как бы поскорее этот день завершить?
Аду почти совсем покинуло желание чем бы то ни было заниматься. После смерти Монро ее единственным за несколько месяцев деянием, сколько-нибудь достойным внимания, была разборка отцовских вещей – одежды, записей, документов. Однако это стало для нее настоящим испытанием: ее преследовали странные, пугающие чувства, связанные с комнатой отца. В течение нескольких дней после его похорон она не могла себя заставить даже войти туда, хотя часто стояла в дверях и смотрела внутрь – так человека порой тянет постоять на краю утеса и заглянуть в пропасть. На умывальнике у него по-прежнему стоял кувшин с водой, потом вода постепенно испарилась. А когда Ада, наконец собравшись с силами, заставила себя войти в комнату Монро, то просто села на кровать и горько заплакала. Но потом все же, обливаясь слезами, принялась укладывать для дальнейшего хранения его отлично сшитые белые рубашки, черные сюртуки и брюки. Затем разобрала по темам бумаги Монро, его проповеди, записи по ботанике и дневники; все это разложила по коробкам и наклеила соответствующие ярлыки. И каждое из этих действий вызывало у нее новую порцию слез и сожалений, которые влекли за собой череду пустых, исполненных бездействия дней. Потом такие дни пошли один за другим, и в итоге Ада пришла в свое нынешнее состояние, когда на вопрос, заданный самой себе: «А что ты сделала за сегодняшний день?» – она отвечала: «Ничего».
Взяв с прикроватного столика книгу, Ада прошла в верхнюю гостиную и устроилась в мягком кресле, которое вытащила сюда из спальни Монро и поставила у окна так, чтобы свет падал прямо на раскрытую книгу. В этом кресле она и провела большую часть трех минувших месяцев, насквозь пропитанных влагой; сидела и читала, завернувшись в плед, хоть как-то спасавший от промозглого воздуха, царившего в доме даже в июле. Книги, которые она тем летом брала у отца в кабинете, отличались разнообразием и случайностью выбора; это были небольшие современные романы, случайно оказавшиеся у него на полках. Вообще-то по большей части это была всякая ерунда вроде «Шпаги и мантии» Лоуренса[8]. Такой книги ей хватало на день, а еще через день она уже не помнила, о чем в этой книге говорилось. Если же она выбирала книги более достойные с художественной точки зрения, то жестокий конец их приговоренных судьбой героинь каждый раз лишь усугублял ее и без того мрачное настроение. На какое-то время ей даже страшно стало брать с полки очередную книгу, поскольку чаще всего ее содержание было целиком построено на тех ошибках, которые совершили в своей жизни героини, несчастные темноволосые женщины, в итоге получавшие, естественно, заслуженное наказание – их ссылали, они становились изгоями в своем обществе, от них отворачивались даже близкие люди. Так Ада проследовала прямиком от «Мельницы на Флоссе»[9] до тонких и тревожных историй Готорна[10] примерно на ту же тему. Монро, по всей видимости, так Готорна и не дочитал – после третьей главы страницы остались неразрезанными. Ада догадывалась, что он, видимо, счел творчество Готорна излишне мрачным, но ей оно казалось сейчас чем-то вроде учебного пособия по тому миру, в котором ей отныне предстояло жить. И неважно, хороши или дурны были выбираемые ею книги, – зато все их герои, как представлялось Аде, жили куда более наполненной жизнью, чем она сама.
Сперва ее привлекал не столько сам процесс чтения, сколько уютное кресло и хорошее освещение, но через пару месяцев она начала ценить и тот вид, что открывался из окна и давал некий отдых от того напряжения, с которым Ада читала все эти мрачноватые истории. Стоило ей оторвать взгляд от страницы, и он словно взмывал над полями, над окутанными туманом холмами и летел прямо к синей вершине громадной Холодной горы. Перспектива, открывавшаяся из ее любимого читального кресла, давала ей также возможность постигать окружающую действительность по переменам в ее формах и оттенках, более-менее соответствующим переменам в ее собственном настроении. Так, в течение лета настроение туманного пейзажа за окном было чаще всего тусклым и хмурым. Влажный воздух, вливавшийся в комнату, был пропитан запахами гниения и безудержного роста растений, и Аде казалось, что она улавливает в нем почти такое же мерцание частичек материи, как если смотреть в микроскоп или подзорную трубу. Насыщенность воздуха влагой действовала на восприятие как плохая, некачественная оптика – искажая, расширяя или уменьшая расстояния или мгновенно изменяя ощущение массы. Через свое любимое окно Ада получала сведения обо всех разновидностях видимой влажности – о легкой дымке и густых низинных туманах, о влажных клочьях облаков, лохмотьями повисших на плечах Холодной горы, о сером дожде, струи которого целыми днями порой падают почти отвесно, сливаясь в сплошные потоки, так что кажется, будто с неба свешиваются старые серые веревки.
