Первый караульный, пыхтя и потея, обмахивал себя рукой.
– Ты что, не чувствуешь?
– У тебя, видать, нечто вроде лихорадки.
Первый покачал головой:
– Просто жару не люблю, вот и все.
Авиенда подняла камень и направилась обратно через лужайку. Поразмыслив, она пришла к выводу, что мокроземцы обладают одной неотъемлемой чертой: они любят ныть и жаловаться. В первые месяцы, проведенные в мокрых землях, она считала это свойство постыдным. Неужели караульного не волновало, что, выказав свою слабость, он теряет лицо перед напарником?
Все мокроземцы были такими, даже Илэйн. Она только и говорила о том, что у нее болит, как ей плохо и как вообще ей трудно переносить беременность, – можно подумать, помирать собралась! Но если жаловалась даже Илэйн, то Авиенда отказывалась считать жалобы проявлением слабости. Ее первая сестра не станет навлекать на себя позор.
Значит, в подобном поведении должна быть какая-то скрытая честь. Возможно, выказывая слабость перед своими товарищами, мокроземцы выражали тем самым дружескую привязанность и доверие. Если друг знает твои слабости, это дает ему преимущество, когда вместе с ним ты станешь танцевать с копьями. Или, возможно, жалобы были для мокроземцев проявлением смирения – наподобие того, как гай’шайн обретали честь в покорности.
Она спрашивала Илэйн о своих предположениях, но в ответ та от души рассмеялась. Может, это черта общества мокроземцев, которую нельзя обсуждать с чужестранцами? Или Илэйн смеялась потому, что Авиенда догадалась о том, чего не должна была узнать?
Так или иначе, это было способом проявить честь, что вполне устраивало Авиенду. Если бы ее собственные затруднения с Хранительницами Мудрости разрешались так же просто! Понятно, когда мокроземцы поступают странно и неестественно – от них иного и не ждешь. Но как быть, коли необъяснимо ведут себя Хранительницы Мудрости?
Авиенда начинала злиться – не на Хранительниц Мудрости, а на себя. Она – сильная и смелая. Не такая смелая, как другие, конечно, – о том, чтобы быть такой же бесстрашной, как Илэйн, ей оставалось лишь мечтать. И все же мало нашлось бы ситуаций, с которыми Авиенда не сумела бы справиться с помощью копий, Единой Силы или своего ума. Однако ей никак не удавалось разобраться в своем нынешнем затруднительном положении.
Она дошла до другого края лагеря и положила камень, затем отряхнула руки. Девы стояли задумчиво, застыв без движения. Авиенда перешла к другой куче и выбрала продолговатый камень с зазубренным краем. Он был в три ладони шириной, и из-за гладкой поверхности едва не выскальзывал из пальцев. Девушке пришлось несколько раз перехватить обломок скалы, пока наконец не удалось ухватить его поудобнее. Она направилась обратно к особняку – мимо салдэйских шатров по истоптанной зимней траве.
Илэйн сказала бы, что Авиенда недостаточно хорошо обдумала проблему. Когда другие люди нервничали, Илэйн оставалась спокойной и рассудительной. Порой Авиенду раздражало, как много ее первая сестра любила говорить перед тем, как что-то сделать. «Мне нужно быть такой, как она. Нужно помнить, что я больше не Дева Копья. Я не могу бросаться в бой, подняв оружие повыше».
Ей нужно подходить к проблемам так, как это делала Илэйн. Только так Авиенда сумеет вновь обрести свою честь, и только тогда она получит право на Ранда ал’Тора и он будет принадлежать ей так же, как Илэйн или Мин. Она чувствовала Ранда через узы, он был в своей комнате, но не спал. Он не щадил себя и спал слишком мало.
Камень начал выскальзывать из рук, и девушка чуть не споткнулась, разом стараясь устоять на ногах и удержать его в уставших руках. Проходившие мимо солдаты Башира обменялись озадаченными взглядами, и Авиенда ощутила, как вспыхнули щеки. Хотя они не знали, что она наказана, девушка почувствовала себя пристыженной.
Как бы рассудила Илэйн? Хранительницы Мудрости сердились на Авиенду за то, что она «недостаточно быстро учится». Однако и сами ее не учили. Только задавали ей вопросы. Вопросы о том, что она думает об их нынешнем положении, вопросы о Ранде ал’Торе или о том, как вел себя Руарк на совете с Кар’а’карном.
Авиенда не могла избавиться от ощущения, что эти вопросы были испытанием. Может, она неправильно отвечает? Тогда почему они не научат ее, как нужно отвечать?
Хранительницы Мудрости не считали ее мягкой. Что же она упускает? Что сказала бы Илэйн? Как бы Авиенде хотелось, чтобы у нее в руках вновь оказались ее копья – тогда их можно было бы во что-нибудь вонзить. Атаковать, испытать свои силы в схватке с кем-нибудь, выплеснуть свою злость.
«Нет, – решительно подумала Авиенда. – Я научусь поступать, как Хранительницы Мудрости. Я снова обрету свою честь!»
Она добралась до особняка, бросила камень наземь и утерла лоб. Илэйн научила ее не обращать внимания на жару и холод, но эта уловка не спасает от пота, когда заставляешь тело как следует трудиться.
– Адрин? – окликнул своего товарища караульный у дверей. – О Свет, да ты и вправду худо выглядишь. Совсем худо.
Авиенда бросила взгляд в сторону дверей. Караульный, жаловавшийся на жару, тяжело привалился к косяку, прижав ладонь ко лбу. Он и в самом деле выглядел плохо. Авиенда обняла саидар. Она не была сильна в Исцелении, но, возможно, удастся…
Вдруг солдат вскинул руки и принялся скрести виски пальцами. Глаза закатились, ногти раздирали кожу и плоть. Но вместо крови из ран потекло что-то угольно-черное. Даже на расстоянии Авиенда ощущала исходящий от мужчины жар.
Второй караульный застыл в ужасе, глядя, как полосы черного огня охватывают голову его товарища. Шипя и пузырясь, сочилась наружу черная смола. Одежда на несчастном вспыхнула, плоть съеживалась, ссыхаясь от жара.
Он не издавал ни звука.
Авиенда стряхнула с себя оцепенение, поспешно создавая из Воздуха простое плетение, чтобы перенести второго солдата в безопасное место. Его приятель теперь превратился в ком пульсирующей черной смолы, из которого местами торчали обуглившиеся кости. От черепа и следа не осталось. От невыносимо сильного жара Авиенда попятилась, потащив за собой караульного.
– На нас… на нас напали! – шептал человек. – Владеющие Силой!
– Нет, – сказала Авиенда, – это зло еще страшнее. Беги за помощью!
Тот по-прежнему был в ступоре от ужаса, но она подтолкнула его, и караульный наконец двинулся с места. Смола, похоже, дальше не расползалась, чему можно было лишь радоваться, но от нее уже загорелась дверная рама. Пламя грозило охватить все здание прежде, чем кто-то внутри заподозрит опасность.
Авиенда сплела Воздух и Воду, намереваясь потушить огонь. Однако ее плетения истончались и теряли силу, едва только приближались к пламени. Они не пропадали, но этот огонь каким-то образом противостоял им.
Девушка отступила еще на шаг от невыносимого палящего жара. На лбу выступили капли пота, и ей пришлось прикрыть рукой лицо от жарких волн. Авиенда успела еще разглядеть в середине смоляной кучи черный уголек, как он засветился темно-красным и стремительно раскалился добела. Скоро черноты почти не осталось. Огонь пополз по фасадной стене дома. Авиенда услышала внутри крики.
Она встряхнулась и, сердито зарычав, быстро сплела Землю и Воздух, срывая с земли вокруг себя пласты дерна. Она швырнула их на огонь, стремясь загасить его. Ее плетения неспособны потушить огонь, но она может ими воспользоваться, чтобы чем-нибудь забрасывать пламя. Комья земли, вырванные вместе с травой, шипели и съеживались от невероятного жара, жухлые стебли, вспыхнув, тотчас же превращались в пепел. Авиенда продолжала работу, вспотев от усилий и разлитого в воздухе жара.
Вдалеке послышались крики – возможно, там был и караульный. Люди кричали, чтобы несли ведра.
Ведра? Ну конечно! В Трехкратной земле вода была слишком драгоценна – никому и в голову не придет тушить ею пожар. В ход шли земля и песок. Но здесь не жалели воды. Авиенда попятилась еще на несколько шагов, выискивая взглядом ручей, струящийся рядом с домом. Ей едва удалось разглядеть поверхность воды, в которой отражалась пляска красно-оранжевых языков пламени. Уже весь фасад дома был охвачен огнем. Авиенда почувствовала, как кто-то внутри дома направляет Силу – Айз Седай или Хранительницы Мудрости. Девушка надеялась, что им удастся выбраться через черный ход. Пламя уже охватило коридор, а других дверей, которые вели бы наружу, выходившие туда комнаты не имели.