– На шестом посту второй роты, – мельком заглядывает оперативный дежурный в список смены, – сегодня дежурит рядовой Косарев и ефрейтор Преснухин.
Полковник явно пребывает не в духе, и глаза его словно бы мечут во все стороны трескучие молнии.
– Что же вы, – хрипло рычит он, грозно озираясь по сторонам, – столько аппаратуры, а такой безделицы прочитать не можете? Вот ещё один остолоп тут стоит, – указывает он своей лопатообразной ладонью в мою сторону. Вот спросите его, что он здесь делает, так не ответит же толком!
– Никак нет, – почувствовав себя незаслуженно задетым, возражаю я, – отвечу. Дел у меня, товарищ полковник, просто по горло. Веду приём направления Лос-Анжелес – Сан Франциско. Приёмник № 1, аппарат № 4. Параллельно контролирую недавно открытую линию Гуам – Кодена. Поскольку эта частота используется нестабильно, то мы пытаемся выявить периодичность её использования. Приёмник № 2, аппарат № 3. А на приёмнике «Калина» произвожу поиск хотя бы ещё одной частоты метеостанции «Джанап».
Последнее добавление, видимо, было совершенно излишним. Прерванный на полуслове командир полка разом побагровел перезрелым помидором и недобро прищурил глаза.
– Раз ты такой умный…, рядовой, – процедил он сквозь зубы, – то ответь мне, почему до сих пор вы тут не можете наладить перехват американских релейных линий?
– Да потому, – ни мало не смущаясь, отвечаю я, – что перехватить их можно только в двух случаях. Либо наш приёмник должен находиться между двумя релейными вышками одного направления, либо расстояние хотя бы до одной из них не должно превышать ста десяти километров. Но, поскольку, ближайшая к нам релейная линия находится на расстоянии более трёх тысяч километров, то ни какого путного перехвата нам осуществить никогда и не удастся!
– Это ещё почему? – бойко наседает на меня полковник, словно пытается оттеснить меня животом от рабочего стола.
– По законам физики! – нагло пожимаю я плечами, не сдвигаясь с места и на сантиметр.
– Так, – грохнул Карелов по ближайшей стойке кулаком, – хватит для меня этих демагогий! (Так и сказал, демагогий). С вами всеми мы ещё поговорим, – обвёл он гневным взглядом поприжухнувшую свиту, – распустили, понимаешь, своих подчинённых! А этого умника, – ткнул он в мою сторону пальцем…
Тут он на секунду прервался, видимо задохнувшись от негодования, а я наоборот надул грудь, всем своим видом показывая, что мне и сам чёрт не брат.
– …Добавьте этому говоруну парочку нарядов, – кивает полковник нашему несчастному капитану Рачикову, который на протяжении всего разговора скромно топтался у него за спиной, – и пусть отрабатывает их сегодня же!
– Так точно, – отчеканивает капитан, преданно «поедая» начальство глазами.
В мою же сторону он взглянул лишь мельком, но с заметным сочувствием. Так вот и случилось, что в результате неожиданного начальственного визита я получил к имеющимся двадцати двум ещё три наряда, (один, для кучи, добавил начальник смены). Но в результате этого же визита я узнал так много для себя интересного, что и жизнь моя и служба вскоре переменились самым коренным образом. А произошло это так. Поскольку с предстоящей ночной смены меня с позором сняли, то старшина роты Фомин, с плохо скрываемым удовлетворением объявил, что меня направляют на грязные работы.
Поначалу меня бросили на очистку полковых туалетов. Камчатка, сами понимаете, земля несколько более северная, нежели тот же Сочи. А солдатские туалеты у нас располагались исключительно на улице. Естественно, что зимой во всех них нарастали, весьма опасные для определённого солдатского места, сталагмиты. Вот для того, чтобы предотвратить несчастные случаи, и требовалось каждый день сбивать бритвенно-острые каловые натёки. За три часа я смог справиться с порученной работой и думая, что все мои неприятности на сегодня кончились, вернулся в казарму. Но, Фомин, посчитав, что я отделался слишком легко, тут же придумал мне новое наказание. Сделал он это, как всегда, по-иезуитски. Дождавшись, когда все мы после отбоя уляжемся в койки, он, судорожно скрипя своими неправдоподобно сияющими сапогами, появился из ротной каптёрки и во всеуслышание объявил деланно ласковым голосом: – А ты, Косарев, чего это в постели развалился? Тебя же половая тряпка в штабе дожидается! Вставай дружок и шагом марш!
Он видимо ожидал, что надо мной ещё и посмеются сослуживцы, однако никаких смешков в замершей роте не прозвучало. Все понимали, что я в данном случае сработал обычным громоотводом, приняв на себя весь начальственный гнев. Но мне от этого легче не стало. Пришлось вставать, одеваться и тащиться в штаб. Старшина же не успокоился на этом, и не поленился проводить меня до предстоящего места отбытия очередной трудовой повинности.
– Я приду поутру, проверю, – пообещал он мне, когда я взялся за отполированную рукоятку двери, – насколько чисто ты убрался!
– Буду ждать вас с нетерпением! – злобно буркнул я, но только издевательский скрип старшинских сапог был мне ответом.
Работа на самом деле мне предстояла совсем нешуточная. И я понимал это очень даже отчётливо. Сорокаметровый коридор, шесть больших кабинетов и всё вручную. К тому же никаких швабр в нашем полку не признавалось принципиально. Всё делалось только ручками, ручками, и ручками. Хотя мыть полы – занятие не самое приятное, но отношусь я к нему вполне по-философски. Ведь здесь мы сами за всё в ответе. Живём и работаем по нехитрому жизненному принципу: – Сам нагадил, сам и убрал! С одной стороны, не очень-то приятно треть свободного времени посвящать уборке всяческой грязи. Но жизнь в армии штука многообразная. Такая практика «сам за всё» поневоле приучает человека к самостоятельности и определённой изобретательности. Мало-помалу начинаешь разбираться в таких вещах, с которыми на гражданке, тем более в безоблачные школьные годы, сталкиваться даже не приходилось.
Допустим, случилась у меня такая, вроде бы, малость, – протёрлись сбоку сапоги. Какие проблемы на гражданке? Сходил в магазин и купил себе новые. Но в камчатской глуши не так всё просто. Идти некуда, да и покупать не на что. Поневоле отыскиваешь старый сапог, вырезаешь из него заплатку и думаешь, как бы её ловчее присобачить на повреждённое место. Оказывается, для такой работы потребна толстая игла, специальная дратва, да плоскогубцы, да шило для пробивки отверстий. Короче говоря, всё это надо собрать, да время на работу найти, да сделать так красиво, чтобы тот же Фомин потом не потешался над результатом. Вот так, понемногу, потом и кровью вчерашний неумёха и белоручка осваивает сложную науку мужской многотрудной жизни. Впрочем, хватит философствовать, дел у меня сегодня просто сверх меры.
Сопровождаемый сонным взглядом, скучающего на посту № 1 ефрейтора, иду в начальственный туалет. Горячей воды, естественно, уже нет, но та, что сочится из крана, всё же имеет комнатную температуру. Ведро, тряпка, хозяйственное мыло – вперёд, штрафник! Если повезёт, часа за полтора управлюсь. Ибо сомнений в том, что наш старшина первым таки заявится в штаб раньше всех, у меня нет никаких. Пока есть кое-какие силы, прибираю комнату строевой части, кабинет Карелова, и спецчасть. Злость уже прошла, и усталость потихоньку берёт своё.
Шаги мои уже не так энергичны, а руки трут пол не с таким энтузиазмом. В очередной раз меняю воду, и направляюсь в другое крыло здания. Прохожу мимо изнемогающего от безделья часового, и шутки ради, предлагаю ему поменяться. Мол, ты пока тут малость помой, а я уж, так и быть, немного постою за тебя у знамени части. Тот зло шипит что-то в ответ. Но я его не слушаю, поскольку совсем иные звуки привлекают моё внимание. Из самой крайней, угловой комнаты несутся чьи-то не в меру возбуждённые голоса. Воровато озираюсь и на цыпочках тихонько подкрадываюсь ближе. Дверь закрыта неплотно, и через крохотную щель можно даже кое-что увидеть. Приближаюсь к ней вплотную, и, расстелив тряпку по полу (конспирация должна быть соблюдена безукоризненно), вытягиваю левое ухо к светящейся в полумраке щели.
