— Вернулся!.. Он вернулся!.. Вернулся!..
Он слышал, что крик подхватывают сотни иных голосов, и всё дальше и дальше разноситься он — там уже тысячи, сотни тысяч — словно исполинский, над всем мирозданием нависший вал рокотал там. Алёша уже предчувствовал то, что он увидит, и он кричал, боясь, что его не услышат за этим валом голосов:
— Подымите меня на руки!!!
Его услышали — тут же подхватили, и держали на вытянутых руках: во все стороны, на сколько глаз передвигалась плотная, исполинская река из несчётного множества людей — они шли плотно — и все одинаковые, и все рокотали в тёмном, морозящем воздухе это нескончаемое: "Он Вернулся!.. Вернулся!.. Он Вернулся!.." И, когда его подняли, то все, кто шёл позади или сбоку — все обернулись к нему, многие руки протянули, но никто однако ж не сбился с шага — это двигался один человек. Алёша продолжал оглядываться, и вскоре приметил, что из мрака выступает исполинский, но всё же покорно прильнувший к основной поверхности, слившийся с нею горный хребет, и понял Алёша, что это — оплавленное рёбро, которое пало и… Нет — несмотря на свою величину, оно не перегородило дорогу — вскоре Алёша приметил, что на хребте этом происходит беспрерывное мельчайшее движение — бессчётное множество человечков подходило, карабкалось, пропадало за гребнем. А вокруг всё кричали, славили его — в голосах чувствовалось искреннее счастье. Так продолжалось некоторое время, в течении которого ничего не изменилось; а из-за размеренности всеобщего движения даже стало казаться, что они стоят на месте. Наконец это стало невыносимым — Алёше подумалось, что эдак его могут нести да славить долгое-долгое время, много ночей — будут всё также кричать славить; и будет он ползти в этом скелете, тогда как должен как можно скорее прорываться к воротам, за которыми златился мир его снов. И он закричал:
— Расскажите, что здесь было без меня!..
Десятки окружающих его глоток поведали одну и ту же историю, одними и теми же словами:
— …И поняли мы, что есть истина, которую можно достичь, только придя к величайшему, который в черепе!.. Мы разрушили мрачное таинство "Великой ночи"; наши толпы вырвались сюда, на волю! Мы выросли без великой ночи! Но хлынули раскалённые потоки, настала великая боль, великая погибель!..
Алёшу так и подмывало сказать, что — это именно по неразумному повелению «Величайшего» обрушили на них эти потоки, однако всё-таки сдержался, и продолжал слушать:
— …Бессчётное множество потеряли свои тела, но тут же, окрылённые ещё большей жаждой перемен возродились в ямах, в виде ничтожнейших. Снова бросились, снова перерождались и снова гибли, сожжённые. Так продолжалось несколько раз, и наконец, после великой тряски (Алёша понял, что — это рёбра одно за другим падали) — наконец-то жар спал. Тогда оказалось, что проходы наверх заполнены затвердевшим веществом — долго пробивали, и наконец — высвободились!.. И теперь идём!..
— Хорошо — только сколько ж идти то можно?
— Мы не знаем усталости…
— Зато мне каждая минута дорога! Я должен как можно скорее оказаться возле черепа…
И вновь грянули голоса:
— Да, да — конечно. Ведь именно вам, Высочайшему Гостю, доведётся говорить с Высочайшим.
И тогда началось стремительное, и всё возрастающее движение вперёд. Сначала Алёша даже и не понял, что происходит — и потом уж приметил; руки идущих подхватывали его и передавали всё вперёд — действовали они настолько слаженно, что скорость становилась невероятной — ведь идущие впереди даже и не оглядывались, но выставляли назад руки, подхватывали Алёшу — стремительный рывок, и вот уже следующие, ничем не отличные от предыдущих руки, проделывают тоже самое. Уже ветер бил в лицо, отчаянно трепал волосы, а скорость всё нарастала; костный хребет, который вначале казалось навеки застыл над горизонтом теперь всё нарастал, и вот уже пала от него густая тень, так что едва можно было различить этот единый, но бесконечно размноженный лик. Вот началось плавно-стремительное движение вверх, и Алёша увидел, что на всей протяжности хребта были вырублены аккуратные ступени — конечно — это требовало титанических усилий, но юноша не стал спрашивать, как это им удалось в столь краткие сроки — иное волновало его теперь — Чунг!.. И вот он стал кричать — не видели ли они иного, непохожего на них человека — даже более не похожего, чем он, Алёша, ведь у Чунга была красная, почти тёмная кожа. Его несли с такой скоростью, что окончание одного слова, звучало в десятках метрах от его начала — и всё же, так как это было одно существо — вопрос был понят; и сотни стремительно отлетающих назад голосов сообщали, что Чунга пожалуй и видели, да только не точно… Если и появился он, то в самое лихорадочное время, когда сверху продолжали ниспадать потоки расплавленных костей, и бессчётное множество гибло, чтобы тут же возродиться в ямах. Да — смутно припоминали, что в дыму, в чаду была некая незнакомая фигура, но — если и была, то затем изгорела в лавовых потоках…
Надо ли говорить, что эти слова причинили Алёше новое и сильнейшее волнение… Он лихорадочно продолжал оглядываться по сторонам; мелькали в потёмках однообразные лица, и… вот показалось ему будто Чунг промелькнул, он вскрикнул, вытянул туда руку, но это место оказалось в десятках метрах позади. Вот ещё раз мелькнул знакомый лик, ещё, ещё — а может и не Чунг вовсе был…
Его несло вверх, и ветер был так силён, что Алёше казалось, что сейчас вот подхватит его и унесёт; будет он как пылинка в Мёртвом мире витать. Он взглянул вниз — там огромная, живая, подымающаяся пропасть… И вновь представились просторы Мёртвого мира — понял, что без Чунга не сможет их пройти, так же как и в том, в Живом мире, не сможет обойтись без Оли. Вновь стал расспрашивать, но не добился ничего нового…
Вот и верхняя кромка — вот осталась позади — открылся многовёрстый простор, который, как и ожидал Алёша, весь пребывал в движении, и на огромном расстоянии, которое в отчаянье повергало, которое, казалось, и за многие месяцы не удастся преодолеть — там, почти сливаясь со мраком, виделась такая же, припавшая к земле костяная гряда. И тогда закричал Алёша:
— Слишком медленно!.. Быстрее! Быстрее!..
И он понесся вниз со склона с такой скоростью, с какой бы падал — а его ведь перехватывали, передавали в каждое краткое мгновенье сотни рук — причём держали плотно, а то бы действительно встречное ветрило подхватило и унесло бы его как пылинку. Вот окончание склона, но там скорость не только не замедлилось, но и возросла — не мыслимо было, чтобы руки, хоть сколь угодно слаженные, могли передавать его с такой скоростью — однако ж это происходило — он уже не мог разглядеть лиц, они слились в единое, стремительно отлетающее назад плато из восковой плоти — за пару минут он преодолел многие-многие вёрсты, взмыл на следующий хребет — увидел ещё одно долину, над ней понёсся, и тут понял, что не может дышать — слишком силён был напор воздуха — ветер бил плотнейшей, гранитной стеною, и, если бы Алёша не пригнулся — никакие руки бы не спасли — он был бы разодран в клочья. Он хотел крикнуть, что задыхается, но даже и этого не мог — вместе с ветровым напором, слова вбивались обратно в глотку… В глазах темнело, судорога сводила тело; в отчаянии он попытался высвободиться, однако ж руки накрепко его держали; последнее что видел — лицо Чунга, кажется он, друг его, что-то спрашивал у Алёши, но Алёша уже не мог понять вопроса…
Кажется, лишь на мгновенье сомкнулся мрак, но, когда вновь стало возвращаться зрение, Алёше подумалось, что — это, показавшееся ему кратким мгновением тьма, могла быть и целой вечностью — такой же, в одно бесконечно малое мгновенье промелькнувшей вечностью, как и все бессчётные века перед его рождением.
Прежде всего, он осознал, что находится в замкнутом пространстве, в исполинской зале, светло-серый купол который был настолько высок, что казалось совершенно немыслимым, что до него можно как-либо достать. Купол был столь же высок, как и небо в его родимом, Олином мире, только вот небо лёгкостью своёю словно птица манило, ввысь звало; здесь же чувствовалась громадная тяжесть и ветхость — действительно, тяжёлые своды этого неба покрывали многочисленные трещины, а в одном месте была даже и пробоина, и за пробоиной этой что-то мрачно чернело — это «небо» грозило катастрофой, грозило рухнуть, раздавить всех.