— Ну что — уж дрожишь верно?!.. Да — теперь я вступил в твои владения!.. Скоро, скоро мы встретимся и померяемся силами…
И как раз в это мгновенье Алёша был возвращён.
* * *
Алеша быстро поднялся и тогда только обнаружил, что был накрыт теплым одеялом; он поежился от холодного, северного ветра и с благодарностью принял из Олиных рук теплый кафтан — один из подарков Авины, а старец Дубрав расстелил на теплом днище ладьи скатерть-самобранку и вся она уже была уставлена разными яствами, но сейчас скатерть осталась без присмотра — старец Дубрав вглядывался в ледовые утёсы, которые вздымались из тёмных, веющих смертным холодом вод метрах в ста перед ними. Не оборачиваясь к Алёше, он проговорил:
— Вот, высматриваю место, удобное для нашей высадки. Снежная колдунья выстроила знатные стены, но и в них найдётся прореха. В этом не сомневайтесь…
— Как мы уже добрались до ледовых полей?! — воскликнул Алёша. — А я то думал — до них плыть и плыть…
Старец, продолжая высматривать место, где можно было бы высадиться, объяснял:
— Три дня и три ночи несла нас чудесная ладья от брега Лукоморья и до этого места. Конечно, Оля хотела разбудить тебя, волновалась… Но я знал, что в Мёртвом мире ты прорываешься вперёд и вперёд, что тебе нельзя останавливаться ни на мгновенье, а потому… Ага, вот и подходящее место…
Только он это проговорил, как ладья устремилась к берегу, и вскоре уже вплыла в расщелину меж ледовыми стенами, настолько узкую, что едва протискивалась меж скрежещущих стен лебедиными своими боками, но вот и конец — усыпанная ледовыми обломками пещерка, а за ней — ведущее вверх, изъеденное ветрами и временем, трепещущее зловещими тенями ущелье…
ГЛАВА 11
"ПОСЛЕДНЯЯ БОЛЬ"
Последним на ледовый берег сошёл Дубрав, но, когда Алёша и Оля, спешно, взявшись за руки, пошли вперёд, он окликнул их:
— Подождите… Одну минуту…
Старец повернулся к живой, лебединой ладье, склонился пред нею, и прошептал слова благодарности, пожелал ей счастливого возвращения в Лукоморье; белёсое, берёзовое сияние разлилось вокруг чудесного этого судна, и оно медленно, величаво, уже не задевая узких ледовых берегов, выплыло в морской простор.
А потом они пошли: впереди, гордо распрямив спину — Дубрав — позади Алёша, Оля, Вихрь и Жар. Огненный пёс настороженно оглядывал изъеденные тёмными шрамами древние ледовые стены, был напряжён, иногда скрежетали его клыки.
— Надо осторожней быть, вместе держаться… — начала было Оля, но договорить не успела.
Несколько особенно плотных теней над их головами, вдруг издали жуткий, леденящие вопли, и чёрными глыбами метнулись вниз, на идущего впереди Дубрава. Старец вытянул навстречу им руки, и бросил… букет живых, собранных в Лукоморье цветов. Ослепительным пламенем вспыхнули твари, завывая, слепо бросились в стороны, врезались в ледовые стены, и прожгли в них пещеры, из которых ещё долго вытекала горячая, грязная и смрадная вода. Так была отбита первая атака, но — это было лишь началом.
— До этого казалось, что под стенами навалены груды острых ледовых обломков, но вот они зашевелились, и с отвратительным скрежетом стали подыматься. Оказывается — это были сотканные изо льда людские фигуры, несмотря на их уродливость, острогранность, несмотря на то, что при движении некоторые из них (видно — самые древние), покрывались трещинами — они не были одноликой массой. В каждым из них угадывалось своё лицо — когда-то они были людьми.
И вновь ступил навстречу Дубрав, и ясным, полным прекрасного, сильного чувства голосом проговорил:
— Возьмите жар моего сердце. Всю Любовь свою отдаю вам. В Любви умираю, и это воскресит вас…
— Нет, нет… — тихо прошептала Оля.
— Прощайте. — Дубрав обернулся к ним, и в последний раз взглянул умиротворённым, вечно-любящим, бесконечно глубоким взором.
А потом Старец обернулся к ледяной толпе, до которой оставался один последний шаг. Он глядел на них тем же полным высшей, вселенской Любви взором, и толпа, никогда не видевшая подобного остановилась — он сам шагнул навстречу им, и проговорил:
— Возьмите же моё сердце, бедные вы…
Жадные ледовые клыки вцепились в его одежду, легко разодрали, разодрали грудную клетку (ни единого стона не вырвалось из побелевших уст могучего старца) — и вот уже пылает перед ними счастливым, вечным фонтаном Жизни сердце; и тогда все они, так долго не ведавшие этой самой жизни, потянулись к нему десятками, а то и сотнями морозящих губ, каждый хотел насладиться хоть глотком этого света — а сердце полыхнуло подобно Солнцу… И не было уже ледяных фигур — обратившись в счастливо-златистый весенний поток, они, словно пробудившиеся от долгого сна младенцы, устремились вниз по ущелью, едва не сбили с ног Алёшу и Олю — но ребята всё-таки, держась друг за друга устояли, и тут же стали пробиваться к тому месту, где в последний раз видели высокую, могучую фигуру Дубрава. Поток схлынул, и они бросились из всех сил — там ничего не было, и тогда Алёша схватился за раздираемое болью сердце, и проскрежетал:
— Мы ещё посчитаемся! Мерзкая ты колдунья! Сейчас! — в ярости он сжал кулаки, вскочил на ноги, и тут же рухнул обратно на колени. — Прямо сейчас прорвусь ко Вратам! Оля, ты только не возвращай меня — я в себе сейчас такие силы чувствую…
Алёша не договорил, склонил свою истомлённую, увитую седыми прядями голову, и погрузился в Мёртвый мир.
Оля тихо плакала над ним, и ласковые, пришедшие из глубин воздуха слова лились из неё:
Зима пройдёт, как все иные зимы проходили,
И в сердце ты забудешь холода;
Всегда со мной — светила нас благословили,
И в смерти я с тобой — всегда… всегда…
* * *
Погружаясь в Мёртвый мир, Алёша был собран как никогда, он уже знал, что перед ним окажутся ледовые шипы пристани, за которые надо успеть схватиться — так и есть — сразу перехватил, подтянулся. Ещё несколько рывков — вверх, навстречу скрипу перевозящих через море канатов и механизмов; навстречу сцепленным в единую, твёрдую массу, лопочущих всё об одном и том же голосов. Яростно завывал, пытаясь сбить его ледяной ветрило, но Алёша с не меньшей яростью, вцеплялся, скрежетал зубами, выкрикивал исступлённо:
— Ну уж нет — теперь не избавишься от меня!.. Конец тебе пришёл!..
Его услышали, и тут же смолк тот уже многие-многие годы тянущийся разговор о перевозки уродливых каменных форм с места на место. И, когда Алёша перевалил через край причала, его приветствовал радостный вопль:
— БОГ!!! Он вернулся со Светлого острова! Он принёс Свет нам!..
Ветер сложился ледовым копьём, и, пытаясь столкнуть Алёшу вниз, ударил его в грудь. Он был готов и к этому, обеими руками схватился некую, кривящуюся в воздухе каменную грань — руки были разорваны до кости, на промёрзшие камни обильно стекала, шипела кажущаяся совершенно чёрной кровь — он всё же удержался, и хрипя от засевшего в груди ледяного жала, шагнул вперёд, навстречу стоящим на коленях, с благоговением глядящим на него фигурам. И в них не было ничего такого, чего бы он не ожидал увидеть — острые каменные формы, острые же, треугольные глаза, и только окраска их по преимуществу была того же светло-серого света, что и окружающая местность. Алёша видел и их светло-серый, конечно же изодранный, безобразно кривящийся, тоже конечно светло-серый, отвратительно, мертвенно мерцающий город. Приметил он и «дворец» — более уродливый, несуразный и громадный нежели все иные постройки — казалось что эта громада каким-то образом падает сразу во все стороны, погребает под собою весь Мёртвый мир. С улиц, из лабиринта добычи к пристани тянулись нескончаемые груженые обломками форм носилки, и придатки — носильщики. Одно уродство сгружали на корабли, иное выгружали — всё это промелькнуло перед взором Алёши в одно мгновенье, и он, сжав кулаки, всё быстрее и быстрее, постепенно переходя в бег, устремился вперёд; и он выкрикивал: