— Видите во мне Бога?! Так оставьте же своё бессмысленное существование и прорывайтесь к Воротам! За ними ведь не только мой мир сияет, но и каждого! Там — бесконечность… Оставьте каменные формы, вырвитесь из этой круговерти! Быстрее же! Ведь это так легко — просто оставьте и всё!..
И в ответ он услышал то, что и ожидал — от чего хотелось зажать уши:
— Только после смерти!.. Ты указываешь нам верный путь, но к тому свету мы можем прийти только после смерти!.. Ты наш спаситель…
Алёша, весь пылал, разрывался разными сильными чувствами — он не останавливаясь бежал, и, как казалось ему, без конца всё выкрикивал и выкрикивал одному каменному человеку:
— Верно, я также как и старец Дубрав, должен был бы вырвать своё сердце, и отдать вам его, но… я слишком слаб — видно, я не готов к этому. Нет — я не Бог!.. И что же — оставлять вас в этом мраке?!.. Нет! НЕТ!!! НЕТ!!!!
Он выл это "НЕТ!!!" в беспрерывной, изжигающей ярости; он мчался среди режущих его холодом и своей уродливостью форм — мёртвых и существующих в подобии жизни, он изжигал их своим пламенеющим взглядом. И вдруг оказался у основания «дворца» — основание было совсем тонким, и трещало, и только каким-то чудом удерживало на себе всю эту несуразную, словно бы разорванную в разные стороны громаду. Он завопил: "Я РАЗРУШУ ТЕБЯ, ГАДИНА!!!!" — и всем телом, под оглушительный вопль ужаса, и ещё более оглушительный вой ветра, бросился на эту хрупкую основу. Ударивший ветер был настолько силён, что подхватил бы и унёс исхудавшего Алёшу так же легко, как пушинку, но золотистое сияние Чунга вспыхнуло так сильно, как никогда прежде; и видно было, как мрачный, колдовской дух этого ураганного ветра был поглощён в его сияющую глубину. Чунг окружил Алёшу плотной солнечной аурой, и уже эта аура, подобно трепещущему, любящему сердцу, ударила в основание дворца. Посыпались шипы, многометровые блоки — громада распадалась на части, и действительно — должна была погрести под собою и город, и его окрестности.
Чудесной музыкой грянул глас Чунга:
— А сейчас я подхвачу тебя и буду нести столько, сколько хватит у меня сил…
Он окружил его ещё более плотным сиянием, и вдруг Алёша почувствовал, будто две огромные ладони подхватывают его, подымают в воздух, и среди исступлённых, яростных ударов ветра, среди валящихся откуда-то каменных форм, проносит вперёд и вперёд.
— Чунг?! Так ты мог?! Что же ты раньше?!..
— Алёша, силы покидают меня. Я весь отдался этому полёту. Меня больше нет, но всё же я всегда буду с тобою… Дорогой друг…
И тут только Алёша заметил, что золотистые ладони стремительно таят, в мельчайшее крошево разрываются ураганным ветрилом. И вот их уже нет, а он, стремительно несётся на изодранную, промёрзшую каменную почву… Удар… Борясь с болью и слабостью, Алёша приподнялся, оглянулся — позади рушился пусть и безумный, но всё же целый мир, со своими законами, и однообразной историей. Хоть и был он каменным, но на поверку оказался более хрупким, нежели стекло. От падения дворца был раздроблен не только этот город, но как по организму в одно место поражённому ударом клинка, пошла реакция смерти, так и здесь — через каменное море передалось во все иные такие же города, и они точно так же рушились.
Грохот — камнетрясение — разбегающиеся по плато трещины — вздымающееся ввысь, наполненное мельчайшими обломками облако… Алёша глядел на всё это, и не замечал — в нём клокотал пламень, жажда борьбы — эти две, последовавшие одна за другой смерти — старца Дубрава, и Чунга, внушали ему огромную ответственность — теперь он обязан был довершить дело ради которого они погибли, до конца…
Он повернулся ко вратам, и тут понял, что жив ещё потому только, что перед ним высилась скала, но теперь с иной стороны на скалу эту напирала некая чудовищная масса, скала трещала, покрывалась трещинами, вот-вот должна была рухнуть.
— НЕЕТ!!! — заорал Алёша, и, сжав кулаки, тощий, на тень похожий, бросился на это нового, неведомого, но могучего противника.
А в следующее мгновенье Алёша понял, что он не один — его окружала подвластная ему могучая, гневная армия. Слитые из тысяч гневных ликов клубы вихрились, неслись возле него, слышал Алёша и их голоса: "Свободы!.. СВОБОДЫ!!! Веди нас!!!" — Алёша зашёлся диким, почти безумным, но вместе с тем и яростным хохотом, и бросился на падающую уже на него скалу. Вот сейчас массивные, ледяные громады поглотят его под собой — нет! — он выставил вверх руки, и, послушные его воле, метнулись на этот обвал сотни и сотни слитых в буре, жаждущих освобождения тел. Они сцеплялись с каменной толщей, раздирали её в клочья, ревели одно слово: "СВОБОДА!!!"…
Вокруг Алёши беспрерывно что-то падало, почва дрожала, покрывалась новыми и новыми трещинами — он не обращал на это внимания, но все силы вкладывал в то, чтобы бежать — делать новые и новые рывки, всё вперёд и вперёд — Скорее! Скорее!.. И, не видя окружающего, он всё же жадно вглядывался вперёд — жаждал увидеть во мраке хоть маленький лучик от ворот исходящий — и вот увидел! Прорвался, тончайший, блаженный — Алёша подхватил его, прижал к прожигаемому холодом, разрывающемуся сердцу, и, хрипя от боли, и от жажды Жить и Любить — делал всё новые рывки — всё вперёд и вперёд, к заветной цели.
Скала рухнула, и обнаружилась та сила, которая раздробила её — то была армия Снежной Колдуньи — наполненная жутким подобием жизни, тёмная стремительная туча, в которой металось бессчётное множество обезумевших демонов. Туча в одно мгновенье должна была разодрать Алёшу в клочья, растворить в себе — вот бросилась — Алёша не останавливался — даже и не заметил он этой громады — бежал вперёд, взбирался по уступам рухнувшей скалы, перепрыгивал через кажущиеся бездонными трещины. Вокруг же армии его сталкивались с демонами, сцеплялись в яростной борьбе, и так велика была сила их, освобождённых от долгого-долгого пустого существования, что они одерживали победу, и демоны рассеивались — только раз ледяной хлыст ударил Алёшу по спине, разодрал там и без того изодранную одежду, до кости врезался — Алёша покачнулся, но устоял, и продолжил стремительное своё движение…
И вот останки рухнувшей скалы остались позади — перед ним, и до самых Врат, простиралось ледяное, гладкое поле, над которым носились тёмные смерчи, да грохотали обломки безумного хохота, болезненных воплей, стонов…
Ещё несколько минут стремительного, изжигающего движения, а потом Алёша был возвращён, и…
* * *
…Сразу же с кулаками набросился на Олю:
— Да как ты смела?!.. Я же!!! Ах ты!..
Из него едва не вырвалось грязное ругательство, но от страшного холода в сердце он согнулся закашлялся, а как распрямился, как увидел, что Оля обнимает его, и с тихой нежностью целует; как увидел, что совсем она замёрзшая, да такая тоненькая, хрупкая — так взмолился о прощении.
— Что ж ты… — тихим, светлым голосочком говорила она. — …Что же ты, бедненький, из-за меня страдаешь?.. Вот дойдём мы до чертогов Снежной Колдуньи, и всё будет хорошо… Ну, вперёд — да?.. — улыбка светом украсило её личико. — Вихрь, друг милый, сослужи эту последнюю службу…
* * *
Это была самая тяжелая часть их пути. Ветру, который дул им навстречу и вел в атаку ряды снежной армии, никакие преграды здесь не мешали, этот ветер не знал жалости и хотел только одного: повалить и заморозить…
Они истосковались, ужастно истосковались по свету солнца, но лишь иногда, через, кажущиеся вечностью забвения, промежутки времени, небо за краями ледового поля заливалось темно-голубым светом из которого вдруг прорывались на небольшую далекую часть неба цвета расскаленого багрянца и хотелось протянуть к этим жарким цветам руки, дотронуться до них, согреться…
Но эти цвета затухали — Солнце так и не решалось взглянуть на безжизненные ледяные поля, и с каждым раз эти проблески далекой жизни становились всё меньше и, как им казалось — реже.
Когда уставал, опускал голову Вихрь, тогда высматривали они место для отдыха, поначалу в первые «дни» их пути такое место было найти довольно трудно, так-как на ледяных полях почти не было никаких, даже самых малых возвышенностей, но, чем дальше уходили они, тем больше появлялось всевозможных ледяных наростов — здесь лед никогда не таял, не обращался в черную воду Ледяного моря. Здесь он медлено рос веками и порой изгибался в причудливые, чуждые жизни формы, которые в свете звезд и Луны, казались остовами умерших и обратившихся в лед чудищ. Под такими вот «остовами» часто останавливались они, чтобы дать отдых Вихрю и Жару, поесть, то, чем одаривала их скатерть-самобранка. А после этого — Алёша закрывал глаза, проваливался в Мёртвый мир, а Оля подходила, обнимала его, прижималась к его лицу, и, накрывающие их меховые капюшоны, соединялись, словно бы, прятали их в маленькой пещерке…