1978 СКВОРЕЦ
Под крышей, где в лунный торец Сосны упирается хрящик, — Последний великий мудрец, Последний скворец говорящий Живет и не знает невзгод, Смеется над городом старым, И целую тьму напролет Свистит нерасставшимся парам. – К тебе бы дорогу найти, С тобой подружиться, насмешник! – Ну что ж, разбегись и взлети Над садом в цветущих черешнях! – А если не в силах летать Мой разум упрямый и косный? – О чем же тогда нам болтать? Не сбудется наше знакомство. И вот уже наперерез Бежит обезумевший ветер. — Последний великий мудрец В любви отказал и привете. СЫН ИВАНА ГРОЗНОГО
Тоска возвышалась над ним, словно город, Пехотою слуха осаждена И конницей зренья штурмуема. Но выкрик жезла был как молния короток — И новая жизнь налегла, ледяная, И больше слова ни к чему ему. Так смерть подошла – ледяною Москвою, Огромными башнями будущих эр, Висящими вслух над соборами, — Москвой, на столетья прохваченной хворью — Насквозь. Как отцовский тот пепельно-серый Взгляд, что водой голубой ему Струился сыздетства... Но голос сожжен до конца, Наследное выбрав имение В том теле: он тезка безумца-отца, И в смерти безумен не менее... ЭЛЬ ГРЕКО
Над городом – покров столетья сизый, Дымится миг под конскою подковой, А небо снизошло – и смотрит снизу Глазами обнаженного святого. И, кроме ветра, нет иного крова. А всадник в грозовом просторе тонет — Еще не понял, но уже задумчив, Лучом любви из будущего тронут. И в этом веке он – один из лучших. На панцире его играет лучик. Печален конь, во взоре отражая Свинцовые пейзажи Освенцима, И черный воздух полон слезной влаги. А всадник острие красивой шпаги Рассматривает, про себя решая, Возможны ли беседы со святыми... 1979
ВОЗВРАЩЕНЬЕ ДОМОЙ
Хвойный вечер утешенья и защиты, Небо душу облекло – огромный плед, Деревянная калитка в сад сокрытый, Жизнь трепещет, как в листве фонарный свет. Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово, В детстве сумеречном взятое в залог. Слышу, как в другой стране рыдают вдовы, Как, смеясь, растет в дверях чертополох. Я хотел в столетье этом не собою, Но несчетными рожденьями прожить. Ночь трясло. Шатало землю с перепою. А сейчас цветок спросонья чуть дрожит. Я бывал в смешенье судеб сразу всеми — И в отчаянье спасенье узнавал, Был прологом и узлом в земной поэме, Открывал страстей всемирный карнавал. Не чуждаясь унижения и славы, Я в соборе и в ночлежном доме пел, Босиком прошел весь этот век кровавый, И от казни уберечься не успел. Вот я снова здесь. Я возвращаю Слово — В детстве явленную тихую любовь. Погляди, Учитель мой белоголовый: Даль созвездий – это свет моих следов. 1979 * * *
Там, над Летой – ветряная мельница: Это время медленно и страстно Перемалывает в пыль пространство, В россыпь звезд. – А ввысь на крыльях Вознестись. Оно стоит на месте, И, вращая ливнями и лунами, Хочет душу размолоть в возмездье За беседы с птицами безумными. Там, над Летой – ветряная ягода В холодах созрела и повисла: Это ум несет желаний тяготы, Это мысль вращает страхов числа. Над рябиной каменной, осенней — Звездный ком с измятым скорбью ликом, Что постиг духовность не по книгам — И уже не чает воскресенья... * * *
Ты не смотри на строфы свысока: В контексте жизни каждая строка Моих стихов звучит совсем иначе - Та тянется, как детская рука, К лучам звезды. А та, как ветер, плачет. А вместе все они наверняка Любого буквоеда озадачат. Но ты на путь щемящий оглянись, Где время ливнем устремлялось вниз - И зеркала для неба создавало, Ты отраженьем облака пленись В одном из них: ведь, как ни заливало Край муравьиный, а льняная высь, Двоясь в воде, покой торжествовала. Вгляделся? – И запомнить поспеши Соотношенье тела и души, Как мне оно в толпе стихов открылось: Хоть мир звенящий – в хаос раскроши, Хоть обнаженным петь взойди на клирос, - Что гром – зимой, что взрыва сноп – в глуши, Тебя настигнет насмерть Божья милость!.. Метель осыпает несчетной казной Базар приутихший. И сразу повеяло Той площадью людной, с толпой ледяной, Где головы рубят за веру, — Жестокой, глухой, корневой стариной, Где смерть, словно ветер, проглотишь, Где жизни крылатой, где жизни иной Завистливый зреет зародыш. И кто же раскусит столетья спустя, Что казни подобны аккордам, И баховской мессы бессмертный костяк Окреп в этом воздухе твердом?... 1979
ИСПОВЕДЬ
Я в город вхожу. Я в предсмертные, в первые крики, Дрожа, окунаюсь. В густом многолюдье окон, На лестничных клетках – и клетках грудных, где великий Вращатель созвездий пирует веков испокон. Я в город спускаюсь. Реки разноцветные блики Меня леденят. И в воде вразумляющей той Меж вечных домов словно ветер проносится дикий — Бездомные судьбы с цыганской своей пестротой. Я строю дыханье – я вникнуть едва успеваю В прохожего речь, и обрывком величья она Доносится следом. Я каждым отдельно бываю. Заслуги деревьев на мне – и умерших вина. А возрастов смена – тиха, как звоночек трамвая, А старость колдует, к секундам сводя времена, И Лестница Иакова, Млеющий путь задевая, В бушующий город безвыходно вкоренена. Война разразилась – и снова сменяется пеньем, А зори над жизнью мелькают, подобно ножу, И души идут в темноте по гранитным ступеням... Я в город спускаюсь. – Я к небу в слезах восхожу. |
