Лейтенант на крейсере рапорт… Лейтенант на крейсере рапорт Подал: «Прошу списать меня на берег. Укачиваюсь». Ему рассмеялись в лицо, А он пошел и повесился. Мы Ленина любили…
Мы Ленина любили В начальных классах. Один только Пашка Все понимал. Он в ленинском уголке Стучал пальцем по картонному мавзолею И шептал: «Уль-я-ны-ч, вылезай!» …Отжимался от пола двести раз… …Отжимался от пола двести раз. Но на флоте он совершенно поехал. И с лодок его списали, Потому что стал пить. Он мне все время говорил: «Меня никто не любит. Они меня преследуют, следят», – и голос у него срывался, А я не знал, что ответить, Как утешить, защитить. Ему диагноз поставили: «шизофрения, мания преследования», Он был, как испуганный ребенок, Все спрятаться хотел. Его уволили в запас. Он уехал к себе и вроде зажил хорошо, А потом его жена позвонила и сказала: «Сашу убили…» А когда под винты затянуло… А когда под винты затянуло, Он хотел за ним в воду прыгать, Его оттащили, навалились и держали, Потому что вырывался и орал: «Суки! Он же еще живой!» Ну и сны снились… Ну и сны снились На подводной лодке! Цветные. И действующие лица те же, что и в отсеках, И такие натуральные сны, что проснешься И не знаешь, было все это Или не было, И спросить не у кого. Вернее, можно было спросить, Только стеснялся: Еще подумают, что спятил. Смотрю, как-то напарник входит Какой-то не такой, «Ты чего?» – «Ничего». А потом оказалось, Что и ему снится примерно то же самое: Всякая чертовщина. Тогда и договорились: Рассказывать и расспрашивать, чтоб узнать, Что было во сне, а что – наяву. Входишь и говоришь: «Слушай, было такое-то и такое?» — Если нет – значит, сон… Их готовили для железа… Их готовили для железа, Приучали постепенно, И они привыкли, вросли, Оно вошло в их существо, В плоть, между жилами, Это видно было по походке И по разговорам, и потом Они ругали его на чем свет стоит, Так ругают соседей Или дожди, Они готовы были бежать с него куда угодно, И там уже предполагалось Жить, жить… Но скоро оказалось, что без него они не умеют. Когда железо сгнило, они умерли. Все. «– Раз! Два!..» – Раз! Два! — Это мы учимся сдергивать автомат С плеча по хлопку старшины До совершеннейшей одури. – Раз! – и уже передернул затвор, Потому что страшно ночью: Когда идешь на пост, Все кажется, что смотрит кто-то Из-за спины. Я даже сейчас чувствую, Когда за спиной кто-то стоит, Всегда оборачиваюсь и смотрю человеку в глаза. А во сне до сих пор сдергиваю с плеча По хлопку старшины: – Раз! – и уже готово. Скажи: «Два!» – Два! — Я уже выстрелил. Я когда-то рыл могилу за 20 минут… Я когда-то рыл могилу за 20 минут На скорость — Так мы спорили. А мы спорили тогда на все подряд, На всякую ерунду: Кто проскачет быстрее на четвереньках Или сильней проорет — Потому что были курсантами. А тут убили офицера — И нас послали рыть. А когда долго роешь яму То ничего в ней скорбного нет, И поэтому мы смеялись, и шутили, И кидались друг в друга Комьями глины, Только когда привезли гроб и родню И начались всякие крики, Мы отошли в сторонку и надолго там замолчали. «– Встать-сесть! Встать-сесть!..» – Встать-сесть! Встать-сесть! — Старшина нас тренирует, Мы не приняли присяги, Мы не приняли, но знаем, Что приказы командира Или просто размышленья — Все для нас веленье Родины, А старшина такой же, как и мы, Только он попал в училище с флота, А не просто из школы, И учимся мы с ним в одном классе, В том самом, где сейчас мы приседаем, А в ушах у меня ненависть стучит зелеными молоточками, А потом, через много лет, он бросится ко мне навстречу: «Саня!» — А я никак не могу пожать ему руку, Потому что в ушах все еще – «Встать-сесть!..» А на пятьдесят шестые сутки…
А на пятьдесят шестые сутки В автономке Начинает казаться, Что все это происходит не с тобой И люди все какие-то ненастоящие, А механизмы Придуманы кем-то. А потом дотрагиваешься До кого-нибудь Случайно, Чувствуешь тепло — И отпускает… |
