«Но граф Витте, умница, как мог он позволить эту бездарную живодерню? Неужели он не понимал, что это только приблизит революцию?..»

В дверях вырос дежурный офицер. В руках у него был большой сверток.

– Разрешите доложить, господин подполковник, за вами прибыли. Здесь партикулярное платье…

– Вы чего смеетесь, Игнатьев?

– Смешное сообщение набираю, господин метранпаж!

– Покажите!

– Извольте!

«Вчера около часу дня провалился Египетский мост через Фонтанку при переходе через него эскадрона лейб-гвардии конногренадерского полка. Есть пострадавшие».

– Что же тут смешного, Игнатьев?

– Очень смешно, господин метранпаж.

– Ровно ничего тут смешного нет, господин Игнатьев. Сообщение, наоборот, скорее печальное. Провалился мост, люди и лошади были испуганы, есть травмы…

– Все понимаю, господин метранпаж. Тут плакать надо, а мне смешно.

– Вы в церковь ходите, Игнатьев?

– Нет, господин метранпаж, я дома молюсь.

Пожимая плечами, метранпаж «Биржевых ведомостей» отошел от наборщика. Бессмысленный этот разговор застрял за воротником, словно волосы после стрижки. Ротационные машины в подвале стучали среди ночи, как копыта кавалерийского эскадрона. Чушь какая-то!

– Нам, Павел, встречаться больше не нужно… – проговорила Надя.

– Но почему, Надя? Почему? – Павел приподнялся на локте. – Почему мы не можем любить друг друга? Жениться, конечно, сейчас глупо, но почему…

– Как жаден ты до жизни, Павел, – глухо сказала Надя.

– Ну конечно! Почему же нет?

– Потому что чем-то надо жертвовать.

– Ты знаешь, что я готов пожертвовать всем и пожертвую, когда будет нужно.

– Даже мной?

– Даже тобой. Ты знаешь…

– И я тоже, милый мой…

– Я знаю, Надя…

– Ну, вот и расстанемся…

– Зачем же сейчас нам расставаться?

Она рассмеялась.

– Все-таки немецкий здравый смысл где-то в закоулке мозга притаился у тебя, майн либер Пауль. – Она вдруг оборвала смех и сказала неожиданно: – Ты знаешь, что твой брат любит меня?

– Коля? Что за вздор!

Надя усмехнулась.

– Вот он ради меня пожертвует всем на свете, он одержим любовью…

– Ты меня удивила, – довольно спокойно сказал Павел. – Но я ведь не виноват, что ты полюбила меня, а не его…

Она смотрела на пушистые ветви елей, сверху облитые лунным светом.

Городовой Ферапонтыч, словно лошадь, обладал способностью спать стоя. Больше того, он любил спать стоя. Любил войти с мороза в фатеру и, не снимая шинелки, при шашке, нагане и свистке, тут же посередь комнаты заснуть.

Супруга знала эту его особенность и хоть перед соседями стыдилась, но уважала.

Вот и в эту ночь Ферапонтыч посвистывал носом, стоя посередь низкой горницы уже чуть не второй час. Обледенелость стаяла, и под Ферапонтычем натекло. Видел он самый настоящий ужжастный сон, отгадки которому ни у какой гадалки, ни даже в соннике сестриц Фурьевых не найдешь.

Кучерявый скубент, похожий на того, чугунного, с Тверского бульвара, сымал с него портупей. Сымаешь так сымай, а бонбу в карман мне не суй, там у меня стакана два тыквенных семечек еще осталось. И щакотки я не переношу, все это знают в околотке, включая супругу Серафиму Лукиничну, в девичестве Прыскину, статс-даму свиты ея величества флигель-горнист. Сымает, все сымает с меня, благородный и уважаемый скубент. Усе уже снял с меня, пузо волосатое аж до колен отвисло, а он все бонбу мне в карман – под кожу, что ли? – сует, и зачем? Конечно, они ученые, им видней, а только ежели шарахнет – куды ж мне грыжу-то мою девать?

Супруга Серафима Лукинична, в девичестве Прыскина, с привычным страхом и уважением смотрела на свистящую, охающую, булькающую статую мужа.

– Танюшка, ты опять босиком шлепаешь? Опять секретничать?

– Лиза, сознайся, ты влюблена в Горизонтова! Верно?

– Как тебе не стыдно, Татьяна, говорить о таких легкомысленных вещах в такой ответственный момент!

– Я знаю-знаю, я все вижу! Вижу, как ты на него смотришь. Ты так на него смотришь из-за плеча, что у меня мурашки по спине пробегают.

– Танька!

– Конечно, Витька – такой красавец… а в тебя Илюша влюблен!

– Вот это уже ближе к истине…

– А Надя любит Павла, а Коля любит Надю, – быстро пробормотала Таня. Она сидела у Лизы в ногах, коленки ее были обтянуты ночной рубашкой.

– А ты? – Лиза быстро схватила сестру за пятку. – А ты кого любишь, козленок?

Таня вдруг ответила серьезно и с полной готовностью:

– Я люблю Николая Евгеньевича Буренина.

Лиза изумленно вскрикнула, села в постели и уставилась на Таню. Та вдруг уронила голову в колени, всхлипнула.

– …и Рахманинова. А еще молодого поэта Блока.

Старшая сестра рассмеялась.

…Ночи этой не было конца…

Унылая набережная Обводного канала была пустынна, когда Ехно-Егерн в закрытой коляске подъехал к дверям дешевых «меблирашек», где в третьем этаже угол одного окна был слабо освещен зеленым.

Брезгливо морща губы, перепрыгивая через замерзшие кучки нечистот, подполковник, в статском платье похожий на клерка из Сити, вошел в дом, быстро взбежал по лестнице, прошагал по длинному коридору, где из-за дверей слышались храп, стоны, скрип пружин и другие неприятные для уха звуки, распахнул без стука дверь девятнадцатого нумера.

Всякий раз, когда Ехно-Егерн видел эти глаза, ему становилось не по себе. Так и сейчас, столкнувшись со взглядом сидящего за столом черного человека средних лет, подполковник про себя чертыхнулся – чем-то ужасным всегда пахли, именно пахли эти глаза, даже не адом, чем-то похуже.

Не поднимаясь из-за стола, человек указал Ехно-Егерну на ненадежный по виду стул.

– Здравствуйте, Евно Фишелевич, – вежливо сказал подполковник, чуть скрипнув зубами.

– Вы опоздали на одиннадцать минут, Александр Стефанович, – тусклым механическим голосом заговорил Азеф. – Время наше весьма ограничено. Давайте сразу возьмем быка за рога. Думаю, что вас интересуют подробности последнего акта. Вы, конечно, догадываетесь, что остановить его я был не в состоянии…

– Да и незачем было его останавливать, – усмехнулся Ехно-Егерн и быстро заглянул в глаза Азефу, да так глубоко, что теперь уже тот вздрогнул. Все, все знает про него этот узколицый, умный, как бес, молодчик, жандармская шкура. Знает, что не за собачьи жалкие рубли служит он, Азеф, один из руководителей боевой организации эсеров, охранному отделению, а служит для того, чтобы оставаться этим руководителем, повелевать людьми, отчаянными смельчаками, двигать разрушительные силы. Знает жандарм и то, как оправдывает себя Азеф, как доказывает он себе, что он один умнее всей охранки, что не он у нее, а она у него на поводу. И с какой откровенностью, с каким цинизмом заявляет этот жандарм, что ему может быть даже на руку убийство великого князя и что дело совсем не в этом.

– Евно Фишелевич, сегодня я, собственно говоря, попросту выполняю поручение полковника Караева, – мягко, как с больным, говорил Ехно-Егерн.

Новая струйка ненависти передернула лицо Азефа: «Сами, значит, не снисходите, крутите, виляете, дубину Караева все подсовываете».

– Но попутно, Евно Фишелевич, хотел вам задать один вопрос. Есть ли у вас связи с руководством эсдеков, особенно с большевиками? Вроде бы должны быть – ведь боевое братство, а? Нас интересуют лица, носящие клички Борис, Клэр, Винтер, Коняга, Никитич, Глебов, Лошадь… Записывайте, пожалуйста, Евно Фишелевич… Может, чего услышите…

– Третий раз мы встречаемся, и третий раз вы меня спрашиваете об эсдеках, – хмуро, отводя в сторону глаза, сказал Азеф. – Похоже, что эта партия интересует вас больше всего…

Он поднял глаза и уставился в блеклые голубые зенки Ехно-Егерна. Тот невольно потянулся в кармашек за моноклем, но сдержался. Некоторое время они смотрели друг на друга не отрываясь, потом с рычаньем вскочили, начали ломать друг другу руки, брызгать слюной, пытаясь добраться до горла… Продолжалось это не более нескольких секунд, к обоюдному счастью. Третий раз они встречались, и третий раз у обоих одновременно вспыхивал неукротимый позыв к убийству, который быстро исчезал.