– Да,– усмехнулся он,– абсурд. Ты чистокровная индианка, а я белый.

– Напрасно ты мнишь нас фанатиками, доктор,– тихо произнесла она. – Мы тебя не презираем.

– Неужели вы даже считаете меня человеком?

– Если ударить тебя ножом, брызнет кровь, в этом я не сомневаюсь. – Она рассмеялась, холод в ее взоре и голосе исчез.

Парсонс улыбнулся. Неожиданно Лорис крепко обняла его, поцеловала в губы.

– Ну, так что, доктор, хочешь стать моим любовником? Решайся.

– Я же не стерилен,– растерянно проговорил он.

– Мне это не страшно. Я мать-настоятельница, имею доступ к любой секции Фонтана. Процедура давно отработана. Если я забеременею, отнесу зиготу и – буль!– Лорис изобразила, будто что-то роняет. – Она навсегда растворится в нынешней расе.

– Ну, тогда ладно.

Снова она выскользнула из его объятий.

– С чего ты взял, что я возьму тебя в любовники?

Я просто шутила. – На ее губах играла улыбка, глаза возбужденно блестели. Она пятилась. – Да и зачем тебе, такому красавцу, глупая толстая скво?

Он быстро настиг и схватил ее.

– Сейчас узнаешь.

Позже, когда они лежали рядом во тьме, Лорис прошептала:

– Хочешь еще чего-нибудь?

Парсонс зажег сигарету, затянулся и неторопливо произнес:

– Да.

Женщина прижалась к нему.

– Чего?

– Я хочу побывать в прошлом, увидеть, как он умрет.

– Ты о моем отце? Хочешь отправиться в Нуво Альбион?– Она села, откинула с лица распущенные волосы.

– Да,– спокойно подтвердил он, не видя ее глаз, но зная, что она смотрит на него. Он слышал, как она дышит – долгие, неуверенный вдохи, а выдохи – рывком.

– Мы этого не планировали. – Она свесилась с кровати, нашла свою одежду. Потом стояла у окна в сиянии звезд и городских огней, одевалась, перевязывала лентой волосы на затылке.

– Давай попробуем,– сказал он.

Лорис не ответила, но Парсонс уже интуитивно знал, что она согласна.

***

Когда первый серый рассветный луч просочился сквозь занавеси, Парсонс и Лорис сидели за стеклянным столиком и глядели друг на друга. Между ними стоял кофейник из нержавеющей стали, китайские чашечки, блюдца и полная окурков пепельница. Под блестящими глазами Лорис лежали тени.

– Знаешь, наш вчерашний разговор заставил меня задуматься. Я имею в виду весь наш замысел. – Она выпустила дым из легких, похоронила окурок в пепельнице и потерла горло. – Мне пришло в голову: а что, если мы не правы? Хотя сейчас, наверное, уже поздновато об этом рассуждать. Как ты считаешь?

– Парадокс,– произнес он.

– Да. Мы способны только уничтожить белых. Чтобы помочь своей расе, нам бы пришлось добиться ее господства над твоей. Мы уже понимали это, когда стали тебя разыскивать.

– Но тогда вам требовались мои профессиональные услуги,– заметил Парсонс,– а сейчас...

"А сейчас,– подумал он,– кто я для них? Хочется верить, что не просто врач, но – личность. Не только наемный работник, владеющий чуждым этому веку ремеслом. Потому что сейчас я с ними заодно и совершаю поступки осознанно, намеренно, по своей воле. Полностью отдавая себе отчет в возможных последствиях".

– Можно тебя кое о чем спросить? Предположим, вы добьетесь успеха. Но разве это не повлечет за собой катастрофу? Разве исчезновение Дрейка не приведет к исчезновению всех, кто так или иначе будет причастен к его гибели? Корита, тебя, меня, всей вашей семьи?

– Напрасно ты думаешь, что мы закрываем глаза на важнейшие парадоксы,– сказала Лорис. – После смерти моего отца семья постоянно экспериментировала с машиной времени, внимательно отслеживала любые, даже самые пустяковые изменения в истории. Все говорит о ее огромной инертности, невероятной сопротивляемости. Главному потоку событий свойственно очищаться от привнесенного извне. Повлиять на далекое будущее почти невозможно. Представь себе камень, брошенный в реку – он поднимает брызги, но через мгновение на воде не остается даже кругов. Нам, чтобы осуществить задуманное, пришлось бы уничтожить пятнадцать или шестнадцать ключевых исторических фигур. Но и это не погубило бы европейскую цивилизацию, даже не изменило бы ее в корне. Она все равно создаст телефон и мотоцикл; рано или поздно в ней появятся Вольтер и Эйнштейн.

– Ты в этом уверена?

– Ну, откуда взяться уверенности? Скажу так: у нас есть основания полагать, что многие ныне живущие люди никуда бы не делись, если б мы выполнили свой план. Но условия их жизни, общественное положение изменились бы. Заглядывая в прошлое, можно сказать, что изменения тем заметнее, чем ближе ты хронологически к начальному событию. Шестнадцатый век выглядел бы совершенно иначе. И в семнадцатом хватало бы отличий. У восемнадцатого больше сходства с оригиналом, чем разницы. Во всяком случае, мы так считаем. Манипулируя историей, мы больше полагаемся на интуицию, чем на знания. – Голос ее окреп. – Мы много раз побывали в прошлом и не заметили никаких перемен в нашей жизни. Проблема не в том, что мы можем изменить настоящее, а в том, что мы вообще ничего не в силах изменить.

– Предположим, история неизменна,– сказал Парсонс. – Любое вмешательство в события прошлого невозможно по определению...

– Наверное, так оно и есть. Но мы хотим попытаться!– Она направила на него длинный тонкий палец цвета меди. – Ты должен довести свою гипотезу до логического заключения. Если мы, добившись успеха в прошлом, исчезнем, то исчезнет и фактор, меняющий историю. Следовательно, никаких перемен не произойдет. Самое худшее, что может случиться,– мы окажемся не там, где сейчас находимся, и, конечно, не будем знать, что с нами случилось.

В ее доводах был смысл, и Парсонсу пришлось это признать. Все-таки жаль, подумал он, что еще не создана единая, исчерпывающая теория времени. Нет даже научно обоснованных гипотез, позволяющих прогнозировать результаты вмешательства в прошлое. Только эксперименты и предположения. И от этих предположений зависят миллиарды человеческих жизней, целые цивилизации. "А не лучше ли оставить рискованную затею?– раздумывал он. – Не лучше ли мне, ради веков человеческого труда и страданий, держаться подальше от Нуво Альбиона и от 1579 года?" Одна догадка у него все-таки была. Она зародилась в мозгу, когда он увидел пластмассовое оперение стрелы.

Нет. Раньше. Когда Парсонс заметил что-то знакомое в лице Фрэнсиса Дрейка.

Вмешательство уже произошло – вот его гипотеза.

И он не сможет ничего изменить в далеком прошлом.

Он сможет только наблюдать. История уже повернула в другое русло, однако никто из них,– ни Лорис, ни даже Корит,– не подозревает об этом.

Если мысленно убрать на портрете Дрейка бороду и усы, и покрыть кожу английского мореплавателя густым загаром, он будет очень похож на Эла Стенога.

Маленькая, сухонькая старушка сидела в инвалидном кресле и куталась в тяжелый шерстяной плед.

Сначала Парсонсу казалось, Никсина не замечает его.

Он стоял у двери, ждал. Наконец она открыла глаза, лицо приобрело осмысленное выражение, словно где-то в недрах ее существа вяло шевельнулся рассудок.

"В таком возрасте,– подумал Парсонс,– сонливость естественна. Сознание просыпается только при необходимости, все реже и реже, и скоро угаснет навеки".

– Мадам,– сказал он.

– Она глухая, не забывайте,– предупредил стоящий рядом с ним вооруженный слуга. – Подойдите ближе, она прочитает по губам.

– Так вы с Лорис задумали еще одну попытку?– услышал Парсонс знакомый шелест.

– Да.

– А ты знаешь,– спросила она,– что каждый раз, когда они отправлялись в прошлое, я была с ними?

"Невероятно,– подумал Парсонс. – Такое напряжение нервов.., в ее возрасте..." – Я буду с вами и в этот раз,– сказала Никсина. – Ведь Корит – мой сын. – Голос ее вдруг зазвучал тверже. – До сих пор никто не смог его спасти, и ты не веришь, что это удастся мне. Так?