— Увы, Жозеф слишком долго слушал нашу матушку… а у неё довольно традиционные представления о супружестве. Она полагает, что место женщины в гостиной и бальной зале, и ей этого должно быть достаточно.
— Но в таком случае кто-то должен обеспечить эту женщину и её детей, — улыбаюсь.
— Конечно. Маменьке повезло с нашим отцом. Но отец как раз с малых лет сам работал в единственной тогда маленькой лавке, и смог расширить торговлю уже позже.
— Ваша матушка принесла ему в приданое деньги? — интересуюсь, раз Этьен Соми человек разумный, то не должен оскорбиться.
— Она принесла в приданое несколько зданий в пригороде, которые отец использовал, как склады.
— Тоже хорошо, — киваю. — Нередко очень нужен новый склад, а взять его неоткуда. И что же, госпожа Соми желала управлять предприятием Дюмонов?
— Скорее, распоряжаться доходами с него, — усмехнулась госпожа Ортанс.
— А она не знает, что распоряжаться доходами у неё бы никак не вышло? Есть главный управляющий, есть управляющие в каждом филиале, есть поверенный — тоже с правом голоса, потому что его вклад в беспроблемное существование предприятия огромен? И что как таковые чистые доходы бывают… не каждый день?
— Нет, — улыбается госпожа Ортанс. — Мы подводим баланс по прибыли каждый день, каждую неделю и каждый месяц, но у нас лавки и магазин, а у вас совсем другое.
— Да, вот сейчас пришёл корабль и мы продаём груз, но его путешествие заняло четыре месяца. Осенью мы будем продавать зерно и овощи, но — только осенью. Вино продаётся не только в ноябре — когда появилось молодое, но тоже не каждый день, о шёлковых тканях я и вовсе не говорю. Шерсть — тоже сезонный товар, овец не стригут постоянно.
— И вы всё это освоили, — улыбается мне Этьен Соми.
— Я стараюсь, — говорю честно. — Но самом деле я ещё не всегда способна справиться с возникающими сложностями, но я учусь, и господин Палан тому живой свидетель, — улыбаюсь Мишелю, тот кланяется в ответ.
— Мы читали в «Вечерних новостях» о какой-то контрабанде, связанной с вашим именем, — осторожно говорит Ортанс.
— Да-да, а ещё укрывательство краденого, — улыбаюсь во всю гостиную. — И если господин капитан здешней полиции не опубликует опровержение, как он обещал своему начальству, я обещала ему судебное преследование.
— Видишь, Ортанс, — говорит Этьен, — маменька и Жозеф совершенно напрасно мечтали о том, что присоединят всё это к нашим владениям и будут почивать на лаврах. Боюсь, я сам бы получил от вас какую-нибудь проверку счетов и прочего.
— Если бы мы внезапно объединялись — непременно, — я киваю. — Как иначе-то? Я должна знать, что там у вас.
— Вот, что там у нас, — отмечает Ортанс. — О нет, Жозеф не подумал совершенно.
— Мы попробуем научить его… думать. А потом уже будем искать невесту… в своём кругу, — говорит Этьен.
А я киваю, да — я крупнее, мощнее, толще… всё верно.
— Понимаю вас, — улыбаюсь. — Но… если хотите, можем попробовать продать через вас небольшое количество нашего шёлка.
— Хочу, госпожа Дюмон, — отзывается он мгновенно. — Буду рад всему возможному сотрудничеству.
— Я обсужу это с господином Паланом и с нашим льенским управляющим, и расскажу вам, — говорю. — Не обещаю, что вот прямо завтра, но — постараюсь не затягивать.
— И я весьма благодарен вам, — отвечает господин Соми, и поднимается вместе с Ортанс. — А сейчас я благодарен вам, госпожа Пелисье, и вам, госпожа Дюмон. У вас добрые сердца. Я думаю, что во вторник наш музыкальный вечер не состоится… но мы проведём его попозже.
— Это хорошая идея, — кивает бабушка.
Мы прощаемся, Мишель и кузен тоже откланиваются, и наконец-то мы с бабушкой остаёмся одни.
— Ну что, поговорим наконец-то? — улыбаюсь ей я.
— Вот уж точно, наконец-то, — усмехается бабушка.
— Скажи, я не слишком усложняю твою жизнь? А то постоянно что-то происходит, кто-то приходит, что-то хочет, — говорю честно, что думаю.
Лучше я сама спрошу, чем оно будет висеть, неспрошенное.
— Глупостей не говори, — ворчливо отзывается бабушка. — Усложняет она! Усложнить я и сама могу, да и без тебя тут всякого хватало. Конечно, давно уже я сама не была, так сказать, в центре урагана. Но говорят, что именно в центре самое безопасное место, я-то, как ты понимаешь, не пробовала. Но знакомые мореходы уверяли, что всё именно так.
Надо же, центр урагана, усмехаюсь я про себя. А ураган, значит, я. Никогда бы не подумала, всегда была одной из многих, не самой выдающейся и талантливой, и не самой красивой, и вообще не самой. Ничего же не изменилось, так? Но при том изменилось, и очень сильно. Я никогда не была центром… ничего. Я была любимой дочерью, но любимой наравне с семейным делом. Я была невестой, но… обманутой невестой, и хорошо, что это вскрылось. Я была подругой, приятельницей, светской знакомой, ученицей, студенткой… но центром не была.
И что же теперь? В конторе я определённо центр — и вроде бы не только на словах, и все с тем смирились. В доме бабушки — очень даже, потому что к ней приходят не просто ради неё, но ещё и ради меня. И неожиданно я попала в светские скандалы и местные газеты… Честно, никогда такого не было!
Но всё это не меняет того факта, что я по-прежнему Сесиль Дюмон, завтра утром меня ждут мои служащие и мы ожидаем ещё два корабля, вчера я в очередной раз отказалась от предложения брака, а сегодня с утра разрешила мачехе с дочкой жить в моём доме ближайший месяц. Жизнь продолжается, да?
— Ну и хорошо, — говорю и расслабляюсь в кресле — насколько это вообще возможно в корсете, сидя на самом краешке, как тот попугай из ресторации на жёрдочке.
— Я в целом предполагала, что самые разумные из Соми окажутся на твоей стороне, а Жозеф получит на орехи. Но всё равно в городе найдутся и те, кто скажет — ты сама виновата.
— Я даже и не сомневаюсь, — вздыхаю. — Но скажи, что делать-то?
— По возможности не выходить в соседние комнаты с молодыми мужчинами, вдруг они окажутся неприличными людьми? — усмехается бабушка и звонит в лежащий на столе колокольчик.
Господин Котье заходит и кланяется.
— Несите нам поесть, и то вино, которое прислали сегодня, — командует бабушка. — Знаешь, мне тоже уже не хочется никуда отсюда двигаться. А хочется уже к себе наверх. Но поесть надо. Я надеюсь, ты обедала?
— Да, вполне, кузен водил нас с Мишелем в ресторацию «Зелёный попугай». Там мы повстречали девочек Бушар и Маринетт Карно.
— И девочки Бушар разнесут по всему свету, что ты ходишь по городу с молодыми людьми, и ни один из них тебе не жених, — посмеивается бабушка.
— Даже если они не знают слова «поверенный», то слово «кузен» знать должны, — пожимаю плечами.
— Знать-то они знают, конечно, но думаешь, им не хочется ходить по городу куда угодно и с кем угодно? Но они не ходят, потому что дрожат над своей репутацией. Младшая вот только зимой потеряла жениха, и её расстроившуюся свадьбу обсуждали ровно до тех пор, пока не приехала ты. Но её приданое значительно скромнее твоего, и неудивительно, что жених сбежал в Антуансвиль к наследнице крупного торговца рыбой. А Жюли осталась, и говорят, просила родителей разрешить ей брак с управляющим. Но господин Бушар, конечно же, не согласен. А у Эдмонды никакого жениха и вовсе не было, а ей тоже хочется замуж. Вот и стараются вести себя так, чтобы к ним невозможно было придраться. И конечно же, не могут спокойно смотреть на тебя, потому что ты о своей репутации не заботишься вовсе, и всем своим видом говоришь, что тебя и так замуж возьмут. Конечно, я не сомневаюсь, что возьмут, но лучше бы это был брак по обоюдному согласию, чем по необходимости.
— Вроде бы пока нет нужды выходить замуж по необходимости, — я нервно усмехнулась.
Скоро уже чесаться начну от слов «жених», «брак», «замуж» и «свадьба». А, ещё «репутация».
— Твоё имущество и впрямь многим не даёт покоя. Я даже не сомневаюсь, что сюда потянется вереница самых разных женихов и их представителей, и все они решат, что после вчерашнего происшествия ты не сможешь рассчитывать на хорошую партию и непременно примешь их предложение.