Я мысленно присвистнул.
— Да, — подтвердил его величество. — Это коснется абсолютно всех Босхо. Если не прямо сейчас, то в самое ближайшее время. И до тех пор, пока мы не убедимся, что тот или иной человек непричастен к деятельности Туран, никаких послаблений ни для кого не будет.
— А если не подтвердится?
— Род Босхо в любом случае обречен, — ровно отозвался тэрнэ. — Как часть тэрнии он существовать больше не будет. Тем его представителям, кто не имеет нареканий со стороны закона, мы предоставим выбор — существование на правах самородков, попытка вступления в другой род или прекращение гражданства. Ни финансово, ни как-либо иначе они не пострадают. Для тех, к кому у спецслужб возникнут претензии, никаких вариантов не будет — суд, заслуженное наказание, лишение всех прав и заслуг, обязательная конфискация имущества.
— Вероятно, официального представителя рода Босхо в Таэрине это тоже коснется? — осторожно уточнил я.
— Разумеется. Лэн Арин Босхо уже находится под следствием. Его супруга вместе с дочерью и слугами задержаны и оставлены во временном лагере до выяснения обстоятельств.
— А что насчет его тещи?
— Почему вы спрашиваете? — внимательно посмотрел на меня его величество.
— Потому что с высокой долей вероятности Эллина Босхо — одна из исполнителей Туран, благодаря которым мой отец, лэнна Оми Хатхэ и еще пятнадцать человек оказались в закрытом сне. Доказательства есть, но косвенные. А вот Нартин Босхо недвусмысленно намекнул на участие в этой операции некоей Ведьмы. Ее настоящее имя ему не позволила назвать магическая метка. Но что-то мне подсказывает, что она и Эллина Босхо — это один человек. Так что если вы сможете его допросить, он даст вам более полные сведения по этой операции.
Тэрнэ Ларинэ кивнул.
— Проверим обязательно. Спасибо за информацию.
Я удовлетворенно откинулся на спинку кресла.
Отлично. Большая, вдумчивая и очень глубокая проверка со стороны спецслужб — это хорошо. В том числе для Ании и ее семьи. Ведь если лэн Арин и лэнна Лармия ни в чем не замешаны, то в скором времени им будет позволено вернуться в столицу на общих правах. Должность ее отец, разумеется, потеряет, тут уж без вариантов, но это было неизбежно. При этом его ум, предприимчивость и весь его прежний опыт, не говоря уж о финансах, останутся при нем. Так что при прочих равных условиях шансы неплохо устроиться по жизни и у него, и у моей подруги точно были. А от рода Босхо она, я уверен, сама отречется, когда по стране прокатится целая волна скандалов и начнется долгий, громкий, на редкость показательный судебный процесс, после которого принадлежать к роду предателей короны ни один адекватный человек больше не захочет.
— Можно еще вопрос, сир? — уже спокойнее поинтересовался я, когда этот момент тоже прояснился. — А что будет с таном Эрандом Босхо? Его тоже арестовали?
Его величество неожиданно поморщился.
— Вот с ним мы, признаться, допустили промашку.
— Что? — ощутимо напрягся я. — Разве ему удалось сбежать? Вы его не нашли?
— Нашли, — с нескрываемой досадой отозвался тэрнэ. — Когда сотрудники спецслужб прибыли в поместье, им никто не оказал сопротивления. Ворота открыли по первому же требованию. Во время обыска никто и никаких препятствий нам не чинил, охрана без вопросов сложила оружие и сдалась по своей воле, поэтому военные действия на территории родового поместья Босхо не проводились. Что же касается тана Эранда Босхо…
Он вздохнул.
— Мы нашли его и его помощника в рабочем кабинете. Оба мертвы. У обоих — по одному пулевому отверстию в черепе. Причем, судя по положению тел, инициатива исходила именно от тана: сначала он пристрелил своего секретаря… тот, похоже, был категорически против… а потом пустил пулю себе в лоб. Ровно в полдень следующего дня, как мы закрыли разлом. Обоих уже опознали. Да и слуги признались, что слышали шум и выстрелы, но им под страхом смерти было запрещено заходить в кабинет без приказа. А еще тан перед смертью отдал приказ не сопротивляться, поэтому поместье сдалось без единого выстрела. Да и в целом по роду никаких серьезных проблем при задержании мы не встретили, так что операция, можно сказать, прошла успешно.
Я на мгновение замер, напряженно обдумывая услышанное.
Наверное, если бы у меня сейчас работали эмоции, я бы несказанно огорчился такому финалу. Мне всегда казалось, что суд над этим подонком должен быть показательным, громким, на всю страну. А этот гад, понимаешь, взял и помер, оставив нас с носом.
Несправедливо, правда?
Но, пожалуй, именно этот последний поступок характеризовал тана Эранда лучше всего остального.
В моем старом мире офицеры, когда им доводилось запятнать честь мундира, тоже когда-то стрелялись. И тоже уходили из жизни по своей воле, тем самым кровью смывая позор. Порой даже в том случае, если обвинения были ложными.
Тогда как здесь…
В то, что у такого человека, как тан Эранд, все еще осталась честь, я давно не верил. Да, в конечном итоге он от меня все-таки ушел, но ушел он не один, а забрав с собой чужую жизнь, причем забрав ее без согласия.
О чем это говорило?
О том, что Эранд Босхо ни дайна не заботился ни о чести, ни о репутации рода, ни о своих людях. На жену и последнего оставшегося сына попросту наплевал. На всех остальных — тем более. При этом, я так полагаю, он до последнего момента ждал добрых известий из столицы. Ждал отчета по Двойнику от Нартина. Ждал, вероятно, сообщения и от старшего сына. А в тот момент, когда понял, что его последний и самый великий план с треском провалился, он думал лишь о себе и о том, как бы понадежнее уйти от ответственности.
Смерть, по-видимому, показалась ему наилучшим решением. Ведь после смерти в него никто не плюнет. Никто при встрече не отвернется. Не окатит презрением. Смерть избавит его от суда и связанных с ним унижений. И она же милосердно заберет оставшиеся ему годы, в которых после всего, что он натворил, уже не будет ни семьи, ни планов, ни надежд, ни собственно жизни, остаток которой он в лучшем случае проведет за решеткой, а в худшем…
В худшем он все равно умрет. Только не спокойно, не по своей воле, не в стенах родного дома. Нет. Его казнь, если до этого дойдет, будет такой же показательной, как и суд. А он не хотел, чтобы люди по ту сторону экранов с жадным любопытством следили за ним и за его последними минутами, как за обезьяной в клетке. Чтобы они со смаком комментировали каждый его жест, каждый взгляд. Злорадствовали и торжествовали при виде его бездыханного тела. Точно так же, как когда-то злорадствовать и торжествовать планировал он сам.
Иными словами, его самоубийство — это был вовсе не акт самопожертвования, не знак признания собственной вины и тем более не попытка искупления.
Нет.
Это была самая обычная трусость. Побег на тот свет. Ничего более. Поэтому все, что о тане Эранде можно было после этого сказать, это то, что он хотя бы умереть не испугался. А вот позора, осуждения и заслуженного наказания — еще как.
Можно ли было его за это уважать?
Можно ли было сказать, что он прожил достойную жизнь?
Ну вот и я думаю, что нет.
Более того, за последними днями такого человека я вряд ли стал бы следить с тем болезненным любопытством, которого он так боялся. Мне было достаточно и того, что я его одолел. Не убил, а именно одолел. Причем одолел во всех смыслах — в физическом, в идейном, даже в моральном. Ну а смаковать его поражение… мстительно следить за его последними мгновениями, с нетерпением ожидая, когда он наконец испустит дух, а то еще и мечтая ему в этом помочь…
Нет.
Ведь это значило в каком-то смысле опуститься до его уровня, а я этого не хотел.
И пусть какая-то часть меня, когда эмоции вернутся, все-таки огорчится такому неожиданному исходу. Быть может, даже расстроится или испытает нешуточную досаду. Но по большому счету я сделал то, что хотел: род Босхо фактически стер с лица земли, его тана пусть не физически, но морально уничтожил, все его начинания обесценил, все его надежды, планы и мечты спалил, как говорится, в пламени справедливого возмездия. Причем сделал это так, что мой враг, лишившись всего, что было ему дорого, в последний момент предпочел трусливо сбежать, лишь бы не оставаться со мной лицом к лицу.