Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В целом эти исследования и расследования не дали ясного ответа на эти вопросы. То ли из-за пристрастности свидетельств, то ли из-за непрозрачности миграционных практик, которые нелегко уложить в бинарную оппозицию свободы и несвободы, вопрос о степени «свободы», которой пользовались законтрактованные мигранты, остается спорным. Попытки описать законтрактование в категориях свободного и несвободного приводили лишь к крайне двусмысленным картинам, самая конкретная из которых — ярлык «псевдорабства»[142]. Но, несмотря на разногласия о природе опыта законтрактования и последствиях государственного надзора, по-видимому, все согласны в том, что официальный надзор за условиями заключения контракта, перевозки и труда необходим, чтобы гарантировать свободу. Оптимальная мера свободы может обсуждаться, но по крайней мере плантаторы, гуманисты, чиновники и сами мигранты сходились в том, что мигранты должны быть здоровыми и крепкими, завербованными без обмана и без особых поводов для насилия. Иными словами, какой бы ни была риторика laissez-faire, присутствие государства, сдерживавшее действия недобросовестных частных участников, считалось главным гарантом и прав мигрантов, и крепкого рынка труда — необходимым условием существования «свободного мигранта». Однако за пределами этого понимание свободы оставалось спорным и внутренне противоречивым.

Законтрактование индийцев

Планы привезти законтрактованных индийцев в сахарные колонии Индийского океана и Карибского бассейна появились сразу после отмены рабства в Британской империи в 1834 году. Столь же быстро возникла и критика этих планов. Обе стороны взывали к идеалам свободы, прогресса и высших интересов империи. Сторонники контрактной системы говорили, что законтрактование необходимо для прогресса и процветания всех частей империи. Контракты и денежные авансы «освобождали» бедных мигрантов, позволяя им перемещаться по империи туда, где они могли трудиться с наибольшей пользой для себя и своих нанимателей. Законтрактование могло смягчить бедность и перенаселенность в Индии и одновременно восполнить нехватку рабочих рук в сахарных колониях, позволив британским плантациям вновь соперничать с плантациями рабовладельческих колоний вроде Кубы и Бразилии. Подавлять право индийцев свободно передвигаться и заключать контракты значило подрывать британские идеалы. Как писала в 1838 году в бенгальское правительство одна калькуттская фирма, заинтересованная в эмиграции, «это вопрос о правах британских подданных (в принципе — всех британских подданных) — праве доставлять свой ручной труд на самый производительный рынок <…> любая иная политическая доктрина, даже если практически она сейчас распространяется лишь на один определенный класс людей, очевидно, должна быть распространима и на все прочие классы; и утверждать ее в настоящем случае значило бы создать прецедент самого опасного свойства для конституционной свободы»[143].

Противники законтрактования опирались на идеалы и институты аболиционистского движения. Они возражали, что ограничения личной свободы, заложенные в контрактной системе, роднят ее с рабством. Никакая промежуточная, частичная свобода не признавалась. Посягая на свободу, вербовка законтрактованных рабочих посягала и на человечность, семью и христианство. Империя, утверждали они, обязана защищать своих колониальных подданных и обеспечивать их благополучие. Это особенно касалось тех, кто по невежеству или из-за принуждения не мог сам защитить себя от авантюристов и своекорыстного капитала.

В этих ранних опытах законтрактования частные компании получали почти полную свободу вербовки в Индии; от них требовалось лишь привести потенциального мигранта к местному магистрату, который должен был удостовериться, что тот едет добровольно. Работой этих компаний не был доволен почти никто. Только острову Маврикий в Индийском океане удалось получить стабильный приток рабочих. Но даже там плантаторы жаловались на плохой отбор, из-за которого им доставались «отбросы индийских базаров»[144]. Аболиционисты указывали на такие злоупотребления, как похищения, обман и высокая смертность в пути. Споры и недовольство были столь велики, что в 1838 году Министерство колоний приостановило вербовку до расследования условий на Маврикии и в Индии (в том же году первая комиссия была отправлена в Канаду для расследования условий атлантического перехода). Члены следственной комиссии и чиновники Министерства колоний в Лондоне разделились во мнениях почти так же, как лагеря сторонников и противников контрактной системы, и итоговые доклады в основном закрепили аргументы каждой из сторон. После долгих проволочек в 1842 году были составлены правила, поставившие вербовку под государственный надзор (в том же году был принят значительно пересмотренный пассажирский закон, установивший более строгий надзор над атлантическими перевозками, хотя и с гораздо меньшими спорами). Законтрактованная эмиграция сперва была разрешена только на Маврикий, но к концу десятилетия ее распространили на Карибский бассейн и Малайю — этому способствовала постепенная отмена британских тарифных преференций для колониального сахара, из-за чего карибские плантаторы еще отчаяннее нуждались в дешевой рабочей силе.

По мере того как законтрактование становилось устоявшейся практикой, сила возражений слабела. Отчасти потому, что аболиционистское и антиконтрактное движение разошлось во мнениях о том, как отвечать на отмену преференций и установление свободной торговли. Упадок некоторых сахарных колоний после отмены рабства подорвал утверждения аболиционистов о превосходстве свободного труда, и они обнаружили, что большинство освобожденных рабов (и колонизованных азиатов) не спешили усваивать «цивилизованные» и христианские привычки[145]. Но важнее было то, насколько последующие доклады и официальные позиции сумели задать рамки спора в пользу регулируемого законтрактования. Аргументы сторонников контрактной системы о том, как полезно предоставить контрактам и рынку самим «освобождать» потенциальных мигрантов, подавались как структурные истины. Возражения против законтрактования дробились на ряд «злоупотреблений», которые можно было ограничить надзором и регулированием. К 1864 году правила предшествующей четверти века были сведены в единый закон, который продолжал пересматриваться до 1880-х годов. Его положения включали надзор со стороны агентов и «протекторов», назначаемых колониальными правительствами; создание в портах депо, где мигрантов можно было осматривать и регулировать их распределение; медицинские освидетельствования; расследования магистратами условий, на которых подписывался контракт; перечисление конкретных условий, подлежащих включению в контракты; лицензирование субвербовщиков; регулирование условий на борту судна и определение законов, которые должны были принять в колониях назначения, прежде чем эмиграция будет разрешена. Хотя ранние законы о законтрактовании развивались одновременно с британскими пассажирскими законами, направленными против злоупотреблений в Ливерпуле, атлантические законы в итоге не пошли дальше лицензирования брокеров и проверки условий на судах, да и исполнялись они все более сокращавшимся корпусом чиновников. Прогрессивное государство впервые утвердилось именно в Азии[146].

Эти правила устанавливали не столько прямое государственное вмешательство, сколько рамки приемлемого здоровья, добровольности, ответственности и прозрачности. Внутри этих рамок злоупотребления можно было свести к минимуму, а участников — рассматривать как свободных и самостоятельных действующих лиц. Как наставлял протекторов в Индии вице-губернатор Бенгалии: «Протектор не должен сам начинать никаких действий. Его власть должна ограничиваться пресечением любых злоупотреблений: наблюдением за тем, чтобы действующие законы и правила соблюдались должным образом, и защитой кули от обмана или насилия <…> Агент [колоний назначения] должен блюсти интересы колоний, а протектор — интересы кули»[147]. Эта позиция официально определялась как «благожелательный нейтралитет» — представление о том, что надлежащая роль правительства состоит в мягком надзоре ради честной игры, чтобы никто из участников не посягал на свободу других или на рынок. Это помогло направить последующие споры на вопрос об эффективности такого регулирования, а не о правомерности самого законтрактования. Повторявшиеся официальные расследования лишь подтверждали «объективность» государственного надзора, позволяя сторонникам и противникам контрактной системы заполнять комитеты и высказываться, — при этом правительство выступало беспристрастным посредником. Пока спор продолжал строиться как выбор между рабством и свободой, новые осмысления законтрактования не поощрялись, и любые действия правительства в пользу свободы помогали поддерживать предпосылку, что законтрактование — не новая форма рабства.

вернуться

142

9. Evelyn Hu-Dehart, "Chinese Coolie Labour in Cuba in the Nineteenth Century: Free Labour or Neo-Slavery?" Slavery and Abolition 14 (1993): 67–86; Humberto Rodríguez Pastor, Hijos del Celeste Imperio en el Perú (Lima: Instituto de Apoyo Agrario, 1989); Fernando de Trazegnies, En el País de las Colinas de Arena, vol. 2 (Lima: Pontificía Universidad Católica del Perú, Fondo Editorial, 1994).

вернуться

143

10. Quoted in Kale, Fragments of Empire, 31–32.

вернуться

144

11. Carter, Servants, Sirdars and Settlers, 84.

вернуться

145

12. W. A. Green, "Was British Emancipation a Success? The Abolitionist Perspective," in Abolition and Its Aftermath: The Historical Context, 1790–1916, ed. David Richardson, 183–202 (London: Frank Cass, 1985).

вернуться

146

13. Oliver MacDonagh, A Pattern of Government Growth 1800–1860: The Passenger Acts and Their Enforcement (London: MacGibbon and Kee, 1961); Singha "Settle, Mobilize, Verify," 164–73.

вернуться

147

14. Quoted in Thomas Metcalf, "Hard Hands and Sound Healthy Bodies: Recruiting ‘Coolies’ for Natal, 1860–1911," Journal of Commonwealth and Imperial History 30, 3 (2002): 22.

23
{"b":"982699","o":1}