От города к нации Поскольку право народов было сосредоточено на политическом сообществе, неудивительно, что миграцию оно понимало несколько нереалистично. Но даже в представлениях о политическом сообществе не было ясности, о каком масштабе идет речь. Естественно-правовое учение об общественном договоре строилось вокруг идей личного выбора, долга и благодарности, которые легче всего проявляются в местной среде. И действительно, решения о миграции и членстве чаще всего принимали именно местные сообщества. Тем не менее право народов гораздо легче читать применительно к большим государствам с далекими суверенами, правившими посредством закона и отвлеченной верности. Оба типа сообществ существовали на протяжении всего раннего Нового времени, но к концу XIX века крупное государство вырвало власть над членством и миграционным контролем у местных и частных организаций. Государственная централизация и возросшее соответствие территории, власти и социальной идентичности происходили в государствах по всему миру после середины XVIII века[73]. Последующее изложение, однако, сосредоточится на атлантическом мире, опираясь на более обширные исследования изменений в членстве и контроле мобильности.
Право народов помогло указать путь к этому сдвигу в атлантическом мире. Но многие ключевые сдвиги коренились в идеалах неотчуждаемой свободы, равенства и самоуправления, которые право народов все дальше отодвигало в естественное состояние, уже утратившее значение. Растущее наступление на особые привилегии теперь возвращало эти идеалы в рамки народного государства. Попутно противопоставление гражданина и иностранца заняло место этих привилегий как основополагающее правовое и политическое различие. Территория, а не статус и преданность, все больше определяла юрисдикцию государства, и ограничения на физическую мобильность внутри национальных границ постепенно ослаблялись — хотя беспрепятственное перемещение через эти недавно укрепленные границы имело гораздо более неровную историю. Задним числом видна определенная логика в том, что равенство перед законом, территориальный суверенитет, пограничный контроль, свобода передвижения внутри страны и приоритет национального регулирования над местным шли рука об руку. Но конкретные результаты едва ли были предопределены. Регулирование положения иностранцев в XIX веке во многом шло путем проб и строилось в условиях неопределенности. Даже сама необходимость какого-либо регулирования была предметом дискуссий. Важнее всего то, что местные сообщества могли использовать идеалы равенства, свободы и самоуправления так же легко и часто более убедительно, чем национальные правительства. Местные власти оспаривали национальные попытки идентифицировать граждан и контролировать мобильность как посягательства на права, которые должны принадлежать местной сфере. Тем не менее национальные правительства все больше узурпировали власть определять и делегировать обязанности и к концу XIX века даже монополизировали их исполнение. До начала XIX века центральные власти и местные сообщества часто вели вялотекущую, но непрерывную борьбу за право устанавливать личность своих членов и управлять ими. В Испании, например, аристотелевские представления об общине и jus commune привлекались в защиту права сообщества определять собственных граждан и права каждого человека выбирать себе сообщество как естественного права всех людей. Принадлежность к местному сообществу определялась чувствами и местными связями, а не юридическими различиями или королевской прерогативой. Считалось, что эти основания гражданства существуют прежде королевского закона, и на них часто опирались, оспаривая право короля натурализовать придворных и купцов, не принадлежавших ни к какому местному сообществу. Как правило, королевское правительство при определении подданства следовало решению местного сообщества, рассуждая, что главные признаки верности королю и намерения подчиняться закону лучше всего видны в подчинении общинным обязанностям[74]. В Англии и ее колониях режимы местной принадлежности были более юридизированными и часто строились вокруг «фримена», который мог получить полные права члена сообщества разными путями: через ученичество, выкуп, занятие должности, наследство или особое пожалование. Детали различались от места к месту, но в целом они были достаточно схожи, чтобы создавать ощущение общей английской традиции[75]. В то же время именно ценности «свободы» и самоуправления, которые, как считалось, определяли эту традицию, могли оправдывать сопротивление вторжению центральной власти. Например, попытки парламента и короля влиять на законы о натурализации и миграции в североамериканских колониях стали одним из главных поводов к восстанию[76]. Французский король обладал большей властью над регулированием передвижения и положением иностранцев, чем другие западноевропейские монархи XVIII века. Эта централизация создала основу для контроля за передвижением во время Французской революции, которую часто называют родиной современного паспорта. Поскольку современный паспорт — это международный документ, обращенный к другим государствам, революционный паспорт этому определению не отвечает. Отменив на короткое время с 1788 по 1792 год все ограничения на передвижение, революционеры затем усовершенствовали приемы Старого порядка: ограничивали выезд, контролировали передвижение внутри страны через местных чиновников и выдавали паспорта иностранцам, прибывавшим на границу. Борьба с бродяжничеством и защита государства от заговорщиков оставались важными публичными оправданиями внутреннего надзора[77]. Но революция была важна тем, что придала централизаторским тенденциям XVIII века новую политическую ценность. Революционная Франция не должна была стать монархией, где государь управляет с помощью своей бюрократии клубком неравных привилегий, сословий и клик. Она должна была стать нацией граждан, где каждый человек равен перед законом. Соответственно, паспорт стал официальным документом национальной принадлежности, а не полуличным рекомендательным письмом. Нация сделалась ключевым критерием, отделявшим «нас» от «них», — хотя этот критерий определялся не столько территорией, сколько преданностью революции. Тем не менее основания для различения «нас» и «них» оставались расплывчатыми до конца XIX века. И в самом деле, к «ним», кого требовалось снабжать документами, рабочие и бродяги относились с тем же успехом, что и иностранцы[78]. Немецкие княжества с их более прозаическими заботами о финансировании помощи бедным заслуживают большей признательности за превращение паспорта в международный документ. Депортация бродяг из одной общины в другую была особенно хлопотной в небольших немецких юрисдикциях. Некоторые немецкие государства высылали тысячи людей в год, что приводило к хаосу депортаций и встречных депортаций. После 1816 года многие из них начали заключать договоры о взаимной депортации, по которым каждое государство обязывалось принимать обратно своих граждан, нуждавшихся в помощи бедным. Подобные договоры распространились по Западной Европе после 1860-х годов. Действенность этих договоров зависела от того, удастся ли надежно подтверждать документами гражданство депортируемых — так, чтобы родное государство не могло отказаться их принять, — и обязать людей иметь эти документы при себе в поездках[79].
В силу ли международных переговоров, страха перед болезнями и нищими, революционной идеологии или страха перед революционной идеологией, на рубеже XVIII и XIX веков по всей Северной Атлантике распространилось различение гражданина и иностранца. Часто города и местечки первыми переосмысливали традиционные критерии принадлежности в категориях гражданства. Конституции Соединенных Штатов 1787 года и Нидерландов 1796 года одними из первых свели местные юрисдикции в национальные пространства с равными правами для всех граждан, хотя и через механизм распределения полномочий между местными и центральными властями, а не через отмену местных прерогатив. В других местах права граждан приходили с принятием наполеоновских кодексов после французских завоеваний. Третьи государства возводили национальный пограничный контроль, законы о депортации и регистрации, чтобы защититься от революционных подрывных элементов. Как и во Франции, все это не обязательно означало решительный перелом в способах устанавливать личность подданных и контролировать передвижение. Наполеоновские правила часто требовали от рабочих и ремесленников иметь при себе трудовые книжки, куда записывалась история их занятости, что прямо связывало мобильность с нуждами работодателей и промышленности. «Бродяжничество» тоже набирало вес как общественная проблема. Росло ли бродяжничество в этот период на самом деле или нет, но число работных домов, домов призрения, арестов и депортаций бродяг, безусловно, росло. Эти учреждения требовали значительных государственных расходов и потому еще больше побуждали систематизировать установление личности мигрантов. Простое различение иностранца и гражданина постепенно уточнялось, превращаясь в градации — граждане, резиденты, постоянные жители и временные иностранцы, — которые определяли доступ к социальной помощи и то, подлежит ли человек высылке[80]. вернуться 42. C. A. Bayly, Imperial Meridian: The British Empire in the World, 1780–1830 (London: Longman, 1989); Victor Lieberman, Strange Parallels: Southeast Asia in Global Context, c.800–1800 (Cambridge: Cambridge UP, 2003). вернуться 45. Zolberg, Nation by Design, 24–26. вернуться 46. Gérard Noiriel, "The Identification of the Citizen: The Birth of Republican Civil Status in France," in Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, ed. Jane Caplan and John Torpey, 28–49 (Princeton: Princeton UP, 2001); Peter Sahlins, "The Eighteenth-Century Citizenship Revolution in France," in Migration Control in the North Atlantic World: The Evolution of State Practices in Europe and the United States from the French Revolution to the Inter-War Period, ed. Andreas Fahrmeir, Olivier Faron, and Patrick Weil, 11–24 (New York: Berghahn Books, 2003). вернуться 47. Andreas Farhmeir, "Passports and the Status of Aliens," in The Mechanics of Internationalism: Culture, Society, and Politics from the 1840s to the First World War, ed. Martin Geyer and Johannes Paulmann, 95–96 (Oxford: Oxford UP, 2001); Gérard Noiriel, The French Melting Pot: Immigration, Citizenship, and National Identity, trans. Geofroy de Laforcade (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996 [1988]), 45–59; John Torpey, The Invention of the Passport: Surveillance, Citizenship and the State (Cambridge: Cambridge UP, 2000), 27–48. вернуться 48. Frank Caestecker, Alien Policy in Belgium, 1840–1940: The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens (New York: Berghan Books, 2000), 39–45; Andreas Fahrmeir, Citizens and Aliens: Foreigners and Law in Britain and the German States 1789–1870 (New York: Berghan Books, 2000), 20–28; Torpey, Invention of the Passport, 60–86. вернуться 49. Fahrmeir, Citizens and Aliens, 101–8; Leo Lucassen, "Revolutionaries into Beggars: Alien Policies in the Netherlands, 1814–1914," in Migration Control in the North Atlantic, 178–91; Matt Matsuda, The Memory of the Modern (New York: Oxford UP, 1996), 121–32; Maarten Prak, "Burghers into Citizens: Urban and National Citizenship in the Netherlands during the Revolutionary Era (c, 1800)," in Extending Citizenship, Reconfiguring States, ed. Michael Hanagan and Charles Tilly, 17–36 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1999); Zolberg, Nation by Design, 72–76, 88–96. |