Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

От города к нации

Поскольку право народов было сосредоточено на политическом сообществе, неудивительно, что миграцию оно понимало несколько нереалистично. Но даже в представлениях о политическом сообществе не было ясности, о каком масштабе идет речь. Естественно-правовое учение об общественном договоре строилось вокруг идей личного выбора, долга и благодарности, которые легче всего проявляются в местной среде. И действительно, решения о миграции и членстве чаще всего принимали именно местные сообщества. Тем не менее право народов гораздо легче читать применительно к большим государствам с далекими суверенами, правившими посредством закона и отвлеченной верности. Оба типа сообществ существовали на протяжении всего раннего Нового времени, но к концу XIX века крупное государство вырвало власть над членством и миграционным контролем у местных и частных организаций. Государственная централизация и возросшее соответствие территории, власти и социальной идентичности происходили в государствах по всему миру после середины XVIII века[73]. Последующее изложение, однако, сосредоточится на атлантическом мире, опираясь на более обширные исследования изменений в членстве и контроле мобильности.

Право народов помогло указать путь к этому сдвигу в атлантическом мире. Но многие ключевые сдвиги коренились в идеалах неотчуждаемой свободы, равенства и самоуправления, которые право народов все дальше отодвигало в естественное состояние, уже утратившее значение. Растущее наступление на особые привилегии теперь возвращало эти идеалы в рамки народного государства. Попутно противопоставление гражданина и иностранца заняло место этих привилегий как основополагающее правовое и политическое различие. Территория, а не статус и преданность, все больше определяла юрисдикцию государства, и ограничения на физическую мобильность внутри национальных границ постепенно ослаблялись — хотя беспрепятственное перемещение через эти недавно укрепленные границы имело гораздо более неровную историю.

Задним числом видна определенная логика в том, что равенство перед законом, территориальный суверенитет, пограничный контроль, свобода передвижения внутри страны и приоритет национального регулирования над местным шли рука об руку. Но конкретные результаты едва ли были предопределены. Регулирование положения иностранцев в XIX веке во многом шло путем проб и строилось в условиях неопределенности. Даже сама необходимость какого-либо регулирования была предметом дискуссий. Важнее всего то, что местные сообщества могли использовать идеалы равенства, свободы и самоуправления так же легко и часто более убедительно, чем национальные правительства. Местные власти оспаривали национальные попытки идентифицировать граждан и контролировать мобильность как посягательства на права, которые должны принадлежать местной сфере. Тем не менее национальные правительства все больше узурпировали власть определять и делегировать обязанности и к концу XIX века даже монополизировали их исполнение.

До начала XIX века центральные власти и местные сообщества часто вели вялотекущую, но непрерывную борьбу за право устанавливать личность своих членов и управлять ими. В Испании, например, аристотелевские представления об общине и jus commune привлекались в защиту права сообщества определять собственных граждан и права каждого человека выбирать себе сообщество как естественного права всех людей. Принадлежность к местному сообществу определялась чувствами и местными связями, а не юридическими различиями или королевской прерогативой. Считалось, что эти основания гражданства существуют прежде королевского закона, и на них часто опирались, оспаривая право короля натурализовать придворных и купцов, не принадлежавших ни к какому местному сообществу. Как правило, королевское правительство при определении подданства следовало решению местного сообщества, рассуждая, что главные признаки верности королю и намерения подчиняться закону лучше всего видны в подчинении общинным обязанностям[74]. В Англии и ее колониях режимы местной принадлежности были более юридизированными и часто строились вокруг «фримена», который мог получить полные права члена сообщества разными путями: через ученичество, выкуп, занятие должности, наследство или особое пожалование. Детали различались от места к месту, но в целом они были достаточно схожи, чтобы создавать ощущение общей английской традиции[75]. В то же время именно ценности «свободы» и самоуправления, которые, как считалось, определяли эту традицию, могли оправдывать сопротивление вторжению центральной власти. Например, попытки парламента и короля влиять на законы о натурализации и миграции в североамериканских колониях стали одним из главных поводов к восстанию[76].

Французский король обладал большей властью над регулированием передвижения и положением иностранцев, чем другие западноевропейские монархи XVIII века. Эта централизация создала основу для контроля за передвижением во время Французской революции, которую часто называют родиной современного паспорта. Поскольку современный паспорт — это международный документ, обращенный к другим государствам, революционный паспорт этому определению не отвечает. Отменив на короткое время с 1788 по 1792 год все ограничения на передвижение, революционеры затем усовершенствовали приемы Старого порядка: ограничивали выезд, контролировали передвижение внутри страны через местных чиновников и выдавали паспорта иностранцам, прибывавшим на границу. Борьба с бродяжничеством и защита государства от заговорщиков оставались важными публичными оправданиями внутреннего надзора[77]. Но революция была важна тем, что придала централизаторским тенденциям XVIII века новую политическую ценность. Революционная Франция не должна была стать монархией, где государь управляет с помощью своей бюрократии клубком неравных привилегий, сословий и клик. Она должна была стать нацией граждан, где каждый человек равен перед законом. Соответственно, паспорт стал официальным документом национальной принадлежности, а не полуличным рекомендательным письмом. Нация сделалась ключевым критерием, отделявшим «нас» от «них», — хотя этот критерий определялся не столько территорией, сколько преданностью революции. Тем не менее основания для различения «нас» и «них» оставались расплывчатыми до конца XIX века. И в самом деле, к «ним», кого требовалось снабжать документами, рабочие и бродяги относились с тем же успехом, что и иностранцы[78].

Немецкие княжества с их более прозаическими заботами о финансировании помощи бедным заслуживают большей признательности за превращение паспорта в международный документ. Депортация бродяг из одной общины в другую была особенно хлопотной в небольших немецких юрисдикциях. Некоторые немецкие государства высылали тысячи людей в год, что приводило к хаосу депортаций и встречных депортаций. После 1816 года многие из них начали заключать договоры о взаимной депортации, по которым каждое государство обязывалось принимать обратно своих граждан, нуждавшихся в помощи бедным. Подобные договоры распространились по Западной Европе после 1860-х годов. Действенность этих договоров зависела от того, удастся ли надежно подтверждать документами гражданство депортируемых — так, чтобы родное государство не могло отказаться их принять, — и обязать людей иметь эти документы при себе в поездках[79].

В силу ли международных переговоров, страха перед болезнями и нищими, революционной идеологии или страха перед революционной идеологией, на рубеже XVIII и XIX веков по всей Северной Атлантике распространилось различение гражданина и иностранца. Часто города и местечки первыми переосмысливали традиционные критерии принадлежности в категориях гражданства. Конституции Соединенных Штатов 1787 года и Нидерландов 1796 года одними из первых свели местные юрисдикции в национальные пространства с равными правами для всех граждан, хотя и через механизм распределения полномочий между местными и центральными властями, а не через отмену местных прерогатив. В других местах права граждан приходили с принятием наполеоновских кодексов после французских завоеваний. Третьи государства возводили национальный пограничный контроль, законы о депортации и регистрации, чтобы защититься от революционных подрывных элементов. Как и во Франции, все это не обязательно означало решительный перелом в способах устанавливать личность подданных и контролировать передвижение. Наполеоновские правила часто требовали от рабочих и ремесленников иметь при себе трудовые книжки, куда записывалась история их занятости, что прямо связывало мобильность с нуждами работодателей и промышленности. «Бродяжничество» тоже набирало вес как общественная проблема. Росло ли бродяжничество в этот период на самом деле или нет, но число работных домов, домов призрения, арестов и депортаций бродяг, безусловно, росло. Эти учреждения требовали значительных государственных расходов и потому еще больше побуждали систематизировать установление личности мигрантов. Простое различение иностранца и гражданина постепенно уточнялось, превращаясь в градации — граждане, резиденты, постоянные жители и временные иностранцы, — которые определяли доступ к социальной помощи и то, подлежит ли человек высылке[80].

вернуться

73

42. C. A. Bayly, Imperial Meridian: The British Empire in the World, 1780–1830 (London: Longman, 1989); Victor Lieberman, Strange Parallels: Southeast Asia in Global Context, c.800–1800 (Cambridge: Cambridge UP, 2003).

вернуться

74

43. Herzog, Defining Nations.

вернуться

75

44. Ibid., 178–83.

вернуться

76

45. Zolberg, Nation by Design, 24–26.

вернуться

77

46. Gérard Noiriel, "The Identification of the Citizen: The Birth of Republican Civil Status in France," in Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, ed. Jane Caplan and John Torpey, 28–49 (Princeton: Princeton UP, 2001); Peter Sahlins, "The Eighteenth-Century Citizenship Revolution in France," in Migration Control in the North Atlantic World: The Evolution of State Practices in Europe and the United States from the French Revolution to the Inter-War Period, ed. Andreas Fahrmeir, Olivier Faron, and Patrick Weil, 11–24 (New York: Berghahn Books, 2003).

вернуться

78

47. Andreas Farhmeir, "Passports and the Status of Aliens," in The Mechanics of Internationalism: Culture, Society, and Politics from the 1840s to the First World War, ed. Martin Geyer and Johannes Paulmann, 95–96 (Oxford: Oxford UP, 2001); Gérard Noiriel, The French Melting Pot: Immigration, Citizenship, and National Identity, trans. Geofroy de Laforcade (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996 [1988]), 45–59; John Torpey, The Invention of the Passport: Surveillance, Citizenship and the State (Cambridge: Cambridge UP, 2000), 27–48.

вернуться

79

48. Frank Caestecker, Alien Policy in Belgium, 1840–1940: The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens (New York: Berghan Books, 2000), 39–45; Andreas Fahrmeir, Citizens and Aliens: Foreigners and Law in Britain and the German States 1789–1870 (New York: Berghan Books, 2000), 20–28; Torpey, Invention of the Passport, 60–86.

вернуться

80

49. Fahrmeir, Citizens and Aliens, 101–8; Leo Lucassen, "Revolutionaries into Beggars: Alien Policies in the Netherlands, 1814–1914," in Migration Control in the North Atlantic, 178–91; Matt Matsuda, The Memory of the Modern (New York: Oxford UP, 1996), 121–32; Maarten Prak, "Burghers into Citizens: Urban and National Citizenship in the Netherlands during the Revolutionary Era (c, 1800)," in Extending Citizenship, Reconfiguring States, ed. Michael Hanagan and Charles Tilly, 17–36 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1999); Zolberg, Nation by Design, 72–76, 88–96.

14
{"b":"982699","o":1}