Литмир - Электронная Библиотека

Прозвенел звонок.

На перемене класс разделился. Большая часть, переодевшись, отправилась отдыхать перед следующим уроком, а человек восемь сбились в кучу возле скамейки. Спинами наружу. Так обычно стоят над чем-то, выбивающимся из привычного течения времени. Я, как классный руководитель, не мог этого игнорировать и подошел посмотреть, в чем дело.

В центре сидел Гусев. Он раскачивался, словно маятник, и раз за разом повторял одну и ту же фразу:

— Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины. Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей…

— Что происходит? — поинтересовался я.

— Мандельштам. — ответила Варя. — Литература следующая, а он стих не выучил.

— Я учил! — глядя на меня, воскликнул Гусев. — Половину точно выучил! Вторую хотел в школе добить, но забыл. И первую половину тоже забыл…

— За перемену справится. — без особой уверенности произнес Паша.

— Фиг там плавал. — покачал головой Антон. — Я вчера на эту хрень полвечера убил.

— Бессонница. Гомер. Тугие паруса. — Гусев зажмурился. — Я список кораблей провел до… нет. Бессонница. Гомер. Тупые паруса.

Народ заржал.

— Тупые!

— Марк, паруса тугие. Тугие!

— Я так и сказал.

— Ты сказал тупые.

— Все, отстаньте, я сначала.

Он начал сначала. Дошел до кораблей, сбился, начал еще раз. Психо показывал смесь злости и обреченности.

Куча тем временем перешла от смеха к делу и принялась предлагать варианты спасения. Сказаться больным и уйти. Попросить у Инны Робертовны отсрочку до четверга. Сесть на последнюю парту и не поднимать глаз. Рассказать первую строфу, а потом закашляться. Прочитать любой другой стих и выдать его за Мандельштама.

— «В лесу родилась елочка», что ли? — хохотнул Костя.

— Она не может знать наизусть всего Мандельштама!

— Елочку точно знает. Если нет, я — посан-мопасан.

Я слушал и прикидывал. С точки зрения педагогики мне полагалось сказать, что учить надо было заранее, и уйти готовиться к седьмому «Б». Эту мысль я подумал, но вслух произносить не стал. Педагогика подождет. Задача выглядела интереснее.

— Идея с чужим стихом не такая и плохая. — присоединился к обсуждению я. — Только нужно на иностранном языке. Иначе точно узнает. А песни тем более.

Восемь голов повернулись ко мне.

— На английском не пойдет. — сразу отрезала Варя. — Инна Робертовна в нем шарит. Она нам «Гамлета» в оригинале читала.

— И потом, английские песни все на слуху. — добавила Мила. — На Мандельштама они точно не тянут.

Я покопался в памяти и вспомнил, что на прошлой неделе мы пол-урока играли под гусевский плейлист. Из колонок неслось что-то тяжелое, басовитое, немецкое, с вокалистом, будто выдавливающим каждое слово через силу.

— Марк. Мы как-то занимались под немцев. Ты включал.

— Раммштайн. — Гусев открыл глаза.

— Знаешь что-нибудь наизусть?

— Ну… «Сонне» знаю.

Он, не вставая, распрямил спину, набрал воздуха и начал:

Алле вартен ауф дас лихт,

Фюрхтет айх, фюрхтет айх нихт…

— Стоп. — перебил его я. — Стихи читают с выражением. Это тебе таблица умножения, что ли?

Гусев задумался. Потом встал, прокашлялся, отвел одну руку в сторону, а другую прижал к груди, будто собирался декламировать под балконом у Джульетты. И на этот раз действительно прочел с чувством и выражением, даже повысив голос на припеве:

Алле вартен ауф дас лихт,

Фюрхтет айх, фюрхтет айх нихт.

Ди Зонне шайнт мир аус ден Ауген,

Зи вирд хайте Нахт нихт унтергеен

Унд ди Вельт цэльт лаут бис цейн.

Айнс. Хир каммт ди Зонне.

Цвай. Хир каммт ди Зонне

Драй. Зи ист дер хельцте Штерн фон аллен.

Фир. Хир каммт ди Зонне.

Тишина у скамейки продержалась секунды две, сменившись скромными аплодисментами.

— Может и сработать. — медленно произнесла Варя.

— Точно сработает! — Паша хлопнул Гусева по спине. — Ты чего, это же круче Мандельштама!

— Только не ори. — посоветовала Мила. — Ты на припеве орешь.

Я оценил по собственным критериям. Дикция четыре. Поза пять. Содержание — не моя компетенция, и я в нее не полез.

Они ушли, оставив мне флер процентов воодушевления. Ушли всей кучей, шумно обсуждая на ходу, с какой строчки начинать и где делать паузу, а Гусев топал посередине и повторял припев вполголоса, дирижируя себе рукой.

Но уже на следующей перемене ребята ворвались вновь, раскидав отбегавших свое семиклашек, словно кегли.

— Четыре! — крикнул Паша с порога. — Ему четыре поставили!

— Четыре. — подтвердила Варя с улыбкой. Гусев плелся за ней с таким лицом, будто его только что сняли с карусели. — И то Инна Робертовна придралась, что мало трепета добавил на четвертой строчке. Могла бы и пять поставить. Вы здорово придумали, Роман Дмитриевич!

— Теперь все время так делать буду! — ликовал Марк.

— Не злоупотребляй. — посоветовал я. — Второй раз не прокатит.

— Ну во-от…

Да, четыре — это не пять. Но, с другой стороны, четыре — это и не два. Чего запросто можно было бы ожидать от человека, весьма своеобразно реагировавшего на меня весь турслет.

Хотя, может, и правда трепета не хватило. Я же физрук, а не поэт.

Ребята ушли на следующий урок, и Гусев на прощание помахал мне из дверей.

— Психо.

[ Слушаю.]

— Как там воспоминание?

[ Работаю.]

Уровень девять. Воспоминаний ноль. Психо работает.

Ну и я тоже займусь.

Глава 24

Работа шла своим чередом. С нормативами по низкому старту все классы более или менее справились, хотя некоторым его пришлось пересдавать несколько раз. Рекордсмен из восьмого «А» промучился аж две недели, оставаясь после каждого урока физкультуры, но в итоге свою драгоценную тройку наскреб и он.

Случилась пара попыток подкупа от разных личностей, но я прекрасно понимал, что любая из них может быть подстроена Галиной Сергеевной, и не соглашался. Да и зачем мне дорогой коньяк? Затолкать его в лузу бильярдного стола в каморке? Или умываться им по утрам для бодрости духа и приятного дубового аромата?

После низкого старта все классы дружно начали готовиться к равномерному бегу на длинную дистанцию и метанию гранаты. Роль гранаты выполнял кусок плотной резины. Но даже так особо одаренные индивиды умудрялись что-нибудь «взорвать». Особенно не подфартило шестиклашке в очках, оставшейся в итоге без своих окуляров. Так еще и пришлось посреди урока тащить ее в медпункт. Повезло хоть, что отделалась она парой царапин и легким испугом. А вот «гренадер» мне потом всю перемену сортировал маты по цветам и степени потрепанности.

Постепенно холодало. Но это никак не мешало нам с Аленой совершать совместные прогулки чуть ли не каждый день после уроков. Диалоги у нас получались в основном однобокие, однако девушку, и тем более меня, сей факт ни капли не смущал. К тому же он компенсировался теплым совместным молчанием, согревавшим не хуже поддетого под куртку шерстяного свитера.

Да кого я обманываю — рядом с Аленой мне казалось, что мы и в пургу устроим оттепель, а вокруг нас распустятся цветы и запоют соловьи. Психо утверждал, что это чушь, но что он понимает в эмоциях?

Кстати, в эмоциях он как раз разбирался уже не так и плохо. По крайней мере, в нейрохимических процессах их протекания. Каждый визит в НИИНС заканчивался ликованием ответственной группы и очередным микропрорывом, вызывающим восторг у Воронова.

Восторг я теперь понимал. Восторг Воронова — нет. Впрочем, не понимала его и Лена, что не мешало ей всячески поддерживать мужа.

Как же сложно с этими нормисами…

51
{"b":"982630","o":1}