Саганов Виктор Павлович шел по коридору четвертого этажа, и встречные заранее прижимались к стенам, освобождая ему середину протертой ковровой дорожки. Здоровались вразнобой. Кто-то ограничивался уважительным кивком. Кто-то выпаливал «доброго вечера» так торопливо, будто опаздывал произнести его до истечения срока годности. Двое спорщиков у кулера замолчали на полуслове и синхронно уткнулись в один планшет, хотя секунду назад тыкали в два разных. Молодой сотрудник со стопкой папок выше собственной головы вжался в нишу у пожарного щита и переждал там, придерживая кипу высоко задранным подбородком.

Виктора Павловича уважали.

Женщина в сером костюме поливала из лейки керамическую кадку. Внутри вместо земли шевелилось что-то темное, влажное и явно довольное происходящим. При виде начальства женщина замерла с лейкой на весу и простояла так, пока важный чиновник не прошел мимо.

Виктора Павловича боялись.

Дальше по стене тянулись стеллажи с архивными коробами, а на нижней полке кто-то держал клетку без единого прутика. Судя по чистому лотку и полной миске, пустой она не считалась. Пахло на этаже бумагой, поломанными судьбами и самую малость озоном, как возле работающего трансформатора. На запах никто не обращал внимания. К таким вещам принюхиваются только новички.

Сам Виктор Павлович на приветствия отвечал скупо. Один кивок головой на три поклона, взгляд поверх лиц, шаг ровный, а костюм сидел так, как могут только вещи, пошитые по мерке и по немалым для этих стен деньгам. За годы службы навык шествия по коридору отточился до автоматизма, как движение по отрыванию чека у кассира.

У поворота к лифтам его все-таки перехватили.

— Виктор Павлович, буквально минуту. — долговязый сотрудник с тонкой папкой пристроился сбоку и раскрыл ее на ходу. — По водяному из-под Тосно. Недекларированное воздействие, третья категория. Поднял воду в протоке на два метра, утопил гидроцикл. Владельца, к счастью для всех, спасли.

— Повторный?

— Третий за год, между прочим. Но община подала ходатайство. Просят ограничиться штрафом, подписей собрали два листа.

— И что вы у меня спрашиваете?

— Так ходатайство же. Формально мы обязаны рассмотреть.

— Считайте, что рассмотрели. — чиновник сверкнул глазами. — Забвение.

— Третья категория все-таки. Имущество, без пострадавших…

— Закон есть закон. Оформите до пятницы, пока третий лист подписывать не начали. Сэкономим им бумагу.

— Община будет обжаловать.

— Пускай обжалует. Порядок обжалования никто не отменял. Как, впрочем, и сроки исполнения.

— Понял. Сделаем.

Долговязый кивнул и черкнул пометку. Папка захлопнулась со звуком сытого кашалота и разве что не рыгнула. Решение принято, виза получена, жизнь продолжается.

Но не у всех.

Чужая судьба уместилась в уголке коридора и на клочке канцелярского бланка.

Тем временем по правую руку от Виктора Павловича возник косматый бородатый мужичок в синем кафтане, пошитом на манер костюма-тройки. Ростом он едва доставал начальству до пояса, поэтому не столько шел, сколько полутрусил, и борода его колыхалась в такт, как флаг захудалого, но гордого государства.

Мужичок деликатно покашлял.

Потом покашлял менее деликатно.

Потом сделал полшага вперед и заглянул снизу вверх.

— По водяному есть еще один момент. Там… — начал было долговязый, но Виктор Павлович уже смотрел в другую сторону.

— Подождет. — отмахнулся чиновник. — Подойдите позже. И приступайте к исполнению.

Сотрудник испарился с той же скоростью, с какой возник. Умение вовремя исчезать ценилось в ведомстве едва ли не выше умения вообще не появляться.

— Доброго здравия, господин. — поклонился домовой.

Саганов мазнул взглядом по бороде.

— Смотрю, к екаям ты так и не заглянул.

— Никак нельзя, господин. Сбреем — и пуф. А пуф — он ведь навсегда.

— Жаль. Докладывай.

Дальше они пошли вдвоем. Коридор к этому часу опустел, и дорожка, вытертая посередине почти до пола, глушила поступь не хуже лесного мха. Домовой, впрочем, выждал еще с десяток шагов, пока за спиной не закрылась дверь отдела учета — из нее тянуло тиной и чьим-то остывшим ромашковым чаем — и только потом заговорил.

— Нужные люди все проверили. — домовой понизил голос, хотя понижать его при таком росте казалось бы и некуда. — Аэропорты, вокзалы, порты, погранпереходы, частные борта. Билеты, брони, списки пассажиров за месяц, и все в том же духе. Объект границу не пересекал. Ни под своим лицом, ни под чужим.

— Дальше.

— А дальше интереснее, господин. Он ведь и области не покидал. Камеры, кассы, вокзальные буфеты, попутные машины — везде пусто. По больницам смотрели, по спецприемникам тоже. Сидит где-то здесь, у нас под боком.

— Точно?

— Точнее некуда, уж поверьте.

— А если он мертв?

— Тогда бы нашлось тело, господин. Мертвые тоже где-то лежат, и лежат они смирно. Смотрели и по этой линии. Если только… — домовой замялся, — если только ему не помогли магически. Отвод глаз, личина, перенос. Сеть на такие вещи слепа, сами знаете.

— Исключено!

Слово это Виктор Павлович произнес с видимым удовольствием и даже посмаковал. Его плечи расправились, шаг сделался шире, и на ближайшего встречного он взглянул почти благосклонно.

— Исключено. — повторил он уже спокойнее. — Так что ищите дальше. Здесь, в области. Подвалы, чердаки, теплотрассы, ночлежки, притоны без документов, съем без договора. Гаражные кооперативы. Дачные поселки. Сезон заканчивается, наверняка уже есть пустые дома. Приемные покои, наконец. Морги невостребованных. Все, где можно месяц прожить и нигде не отметиться.

— Это же расходы, господин. Опять расходы.

— Деньги будут. Ты, главное, найди мне его раньше, чем… кто-нибудь другой.

— Работаем, господин. — домовой посеменил чуть быстрее и добавил, полуобернувшись. Буднично. Как о погоде: — Да, чуть не забыл. Ваш сын, говорят, в город вернулся. На днях видели.

Виктор Павлович сбился с шага. На четверть такта, не больше. Ботинок завис над дорожкой чуть дольше положенного и опустился уже ровно. Ладонь в перчатке сжалась и снова разжалась. Пару секунд он разглядывал ее, как чужую.

— Знаю. — ровным, как кардиограмма покойника, тоном произнес Виктор Павлович. — Спасибо.

Вопросов «когда приехал», «где остановился» и «надолго ли» не последовало. Домовой их, впрочем, и не ждал. У больших людей большие семьи, и лезть в них себе дороже.

— Ищите быстрее. — добавило начальство после паузы. — Быстрее, чем планировали. Сроки пересмотрены.

— На сколько пересмотрены, господин?

— Считай, что со вчерашнего дня они уже просрочены.

Остаток пути они проделали молча, и шел Виктор Павлович теперь чуть быстрее прежнего. Коридор в этой части здания сужался и заканчивался одинокой дверью без секретаря и приемной. На двери висела табличка: дешевый пластик под серебро, со второй строкой, съехавшей на пару миллиметров вниз. Однако менее значимой она от этого не становилась.

Майский Егор Иванович

Глава ДРС

Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа кресла, словно кабинет сам глушил звуковые волны или вообще находился на другом пласте реальности.

Обычно таблички такого качества вешают на подсобки и серверные. Эту тоже явно заказывали как временную, а потом то ли забыли заменить, то ли решили, что сойдет и так. Хозяина кабинета, судя по всему, устраивал любой вариант.

— Выскочка. — едва слышно проронил Виктор Павлович.

Затем чиновник одернул манжеты и провел ладонью по лицу сверху вниз. Лицо послушно перестроилось. Лоб разгладился, складка между бровями исчезла, уголки губ приподнялись ровно настолько, сколько требовали нормы учтивости, и ни миллиметром выше. С этим выражением он постучал. Костяшками. Дважды. Вежливо.