Она не просто пила чай в малой гостиной. Она демонстративно вышла на открытый чугунный балкон второго этажа, держа на руках маленького Михаила в кружевном чепчике, приветливо кивая сотням простых горожан, мастеровых и купцов, заполнивших улицу перед домом. Весь город воочию увидел, на чьей стороне находится монаршая милость. Спекуляции о тайной крамоле в доме Воронецких рассыпались в прах за одно мгновение.

Решающий удар был нанесен в пятницу вечером в кабинете государя в Царском Селе. Цесаревич Александр Александрович, вооруженный безупречно выверенными документами Романа и актом судебной экспертизы, провел с августейшим родителем два часа с глазу на глаз. Разговор, как передавали позже верные камердинеры, шел тяжелый, временами слышался громовой бас наследника, отстаивавшего честь русской промышленности и чистоту судебных уставов.

Император Александр II, уставший от бесконечных интриг своего дряхлеющего окружения, принял окончательное решение. Полковник Новицкий был немедленно отстранен от должности и сослан с понижением в чине в глухой армейский полк в Оренбургские степи. Граф Шувалов получил строжайший высочайший выговор за отсутствие должного надзора за подчиненными. А проект Фабричного устава, подготовленный при непосредственном участии Воронецкого и купеческих гильдий, был подписан государем без единой поправки и направлен в Государственный совет для немедленного введения в действие на всех мануфактурах империи.

Крепость на Сергиевской выдержала самый страшный штурм. Партия закона и национального развития одержала полную, сокрушительную победу над силами сословной реакции и тайного сыска.

***

К вечеру тридцать первого декабря семьдесят третьего года над Петербургом разыгралась великолепная, ясная новогодняя метель. В разрывах белых снеговых вихрей над крышами Литейной части зажглись крупные, колючие зимние звезды. Снег падал сухими, чистыми хлопьями, мягко укутывая гранитные плиты тротуаров, ложась на чугунные карнизы и приглушая звонкий перестук подков проносящихся извозчичьих саней. Город преобразился, сбросив осеннюю грязь и нарядившись в сверкающие серебряные ризы.

В особняке Воронецких царило праздничное, торжественное оживление. В большой столовой второго этажа горели все свечи в бронзовых люстрах, наполняя зал ровным, ласковым теплом. В углу красовалась пышная елка, украшенная восковыми свечками, вызолоченными орехами, пряниками и тонкими стеклянными шарами тюрингской работы. В воздухе стоял дивный, пьянящий аромат смолистой хвои, жареного миндаля, мандаринов и запеченного с яблоками гуся, которого Марфа уже вынимала из духовой печи.

За круглым столом собрались те, кто прошел сквозь огонь трехлетней борьбы и стал единой нерушимой семьей. По правую руку от Романа сидел Анатолий Федорович Кони, преобразившийся, с сияющими глазами человека, отстоявшего великое дело правосудия. Рядом с ним степенно восседал Василий Федулович Громов в праздничном суконном кафтане с золотой медалью на шее, с благодушной улыбкой оглаживая окладистую седую бороду. Чуть поодаль устроился граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, специально прибывший из Москвы на рождественские дни, ослепляя золотыми генеральскими эполетами и кавказским радушием.

Диана сидела во главе стола в бархатном платье глубокого винного оттенка, подчеркивавшем царственную белизну ее плеч и гордую посадку головы. На руках она держала Мишеньку, одетого в праздничный шелковый камзольчик. Мальчик деловито тянулся пухлой ручкой к сверкающему хрустальному бокалу деда Громова, вызывая громкий, одобрительный смех мужчин.

Когда бронзовые каминные часы работы Буре пробили без четверти двенадцать, Роман Александрович поднялся со своего места. В его руках был высокий бокал старинного хрусталя, наполненный искрящимся золотистым донским вином. Он оглядел лица своих соратников, и его взгляд, обычно строгий и сдержанный, наполнился глубокой, неподдельной теплотой.

- Дорогие мои гости, верные мои сподвижники. - Начал Воронецкий, и в зале воцарилась благоговейная, хрустальная тишина. - Этот год стал для нас испытанием на разрыв жил. Нас хотели втоптать в грязь, оклеветать перед престолом и разрушить все то, ради чего мы трудились не щадя сил. Но мы выстояли. Мы доказали, что закон сильнее клеветы, что честный труд русского рабочего и купеческий капитал значат для отечества больше сословной спеси и чиновных интриг. Мы подарили стране фабричный закон, мы защитили честь наших судов. Впереди лежит неизведанная, грозная дорога. Мир вокруг нас кипит, смута бродит по умам, и легких побед нам никто не обещает. Но покуда мы держимся вместе и горит огонь в этом очаге, Россия будет идти вперед твердым и праведным шагом.

Он повернулся к жене, и голос его дрогнул от сдерживаемой нежности.

- Но превыше всех побед я благословляю тот день, когда небо послало мне тебя. Ты вдохнула душу в этот холодный камень, подарила мне сына и научила нас побеждать там, где другие складывали оружие. Мой первый тост за тебя, моя бесценная супруга. За сердце и душу дома на Сергиевской!

- За Аглаю Платоновну! За процветание дома Воронецких! - Дружно грянули Кони, Лорис-Меликов и Громов, поднимая бокалы и осушая их до дна под радостный лепет маленького Михаила. К двум часам ночи праздничные речи отзвучали, гости разошлись по отведенным гостевым комнатам, и особняк погрузился в глубокий, умиротворенный сон. Диана уложила сына в резную дубовую колыбель, поправила тонкое одеяльце и вышла в полутемную спальню. В комнате горел лишь матовый стеклянный рожок, да из приоткрытой дверцы печи падали на пол алые отсветы тлеющих березовых углей.

Роман стоял у высокого окна, выходившего в сад. Он уже снял парадный сюртук, оставшись в тонкой белой льняной сорочке с расстегнутым воротом. Услышав ее шаги, он обернулся, протянул руку и привлек ее к себе на грудь. Его сильные ладони бережно легли ей на талию, согревая своим ровным, несокрушимым жаром. Диана прислонилась щекой к его широкому плечу, вдыхая знакомый, ставший бесконечно родным запах сукна, морозного ветра и чистого льна.

Они стояли молча, глядя сквозь двойные рамы на заснеженный спящий сад. Метель затихла. Мороз крепчал, разрисовывая нижние углы стекол причудливыми ледяными папоротниками. Над темными крышами Петербурга стояла первозданная, торжественная тишина, нарушаемая лишь редким, далеким гулом курантов Петропавловской крепости, отсчитывавших первые мгновения нового, семьдесят четвертого года.

Диана закрыла глаза, чувствуя, как глубокий, совершенный покой наполняет каждую клеточку ее существа. Ее невероятная одиссея, начавшаяся со слепого удара судьбы, выбросившего женщину двадцать первого века в чужой, патриархальный и жестокий мир, подошла к своему великому итогу. Она не сломалась, не превратилась в бессловесную тень при мужчине и не сгорела в огне бессмысленного бунта.

Она приняла этот век, обуздала его суровые законы и переплавила их силой своего разума и любви. Она спасла мужа от гибели и бесчестья, подарила ему верность и наследника, выстроила вокруг своей семьи несокрушимый бастион, заставила содрогнуться придворных хищников и оставила глубокий, неизгладимый след в истории великой державы.

Впереди лежали новые испытания, надвигалась грозная эпоха политических бурь и народных потрясений. Но здесь, за этими глухими гранитными стенами, в кольце рук любимого человека, страха больше не существовало.

Они были дома. Они победили.

Эпилог. Наследие Сергиевской.

Октябрь 1894 года застал Петербург в траурном оцепенении. Над Литейным проспектом, над Сенатской площадью и над тяжелыми свинцовыми водами Невы плыл нескончаемый, низкий погребальный звон. Из Ливадии в столицу медленно двигался траурный поезд. Ушел в вечность государь император Александр Александрович, царь-миротворец, тринадцать лет державший колоссальную державу в железном кулаке, не допустив ни единого выстрела русских пушек в Европе.