Annotation
Один неверный шаг на перекрёстке и вместо разбитого бампера красной малолитражки тебя встречает ледяной пар Николаевского вокзала и удушающий корсет.
В XXI веке выпускница журфака Диана была невидимым бойцом столичного PR: спасала карьеры проворовавшихся депутатов, тушила скандалы за пятнадцать минут до эфира и знала точную цену любому компромату. В 1866 году она Аглая Замятина, нищая тамбовская дворяночка, которую по милости влиятельного дядюшки пристроили во фрейлины к датской принцессе Дагмар.
Петербург накануне пышного бракосочетания цесаревича Александра Александровича напоминает растревоженный змеиный клубок. Зимний дворец расколот: стареющий император увлечён юной фавориткой, умирающая императрица забыта, а молодого наследника придворные шептуны метят в солдафоны и увальни.
Для растерянной чужестранки Минни и её тяжеловесного жениха Диана становится тем, чего в Российской империи ещё не знали. Тайным кризис-менеджером. В этом мире нет соцсетей и каналов в мессенджерах, но законы толпы неизменны. Светский пересуд бьёт точнее пули, а вовремя распущенный слух спасает от позора и опалы. Торгуя репутацией словно валютой, Аглая превращает недостатки будущих монархов в несокрушимую народную броню. Но любая манипуляция имеет свою цену, и какую - станет ясно из глав.
Пиарщица Его Высочества
Часть I. Тени Аничкова дворца (1866–1867 гг.)
Глава 1. Угол Лиговки и небытия.
Глава 2. Литейная, сорок два.
Глава 3. Зимний монолит.
Глава 4. Чугунка на Царское.
Глава 5. Царскосельский канон.
Глава 6. Золоченая карета на Невском.
Глава 7. Право на репутацию.
Глава 8. Аничков кабинет.
Глава 9. Лондонский гамбит.
Глава 10. Дело поручика Захарова.
Глава 11. Зимняя кампания.
Глава 12. Тамбовский узел.
Часть II. Крепость из шёлка и стали (1868–1873 гг.)
Глава 13. Рождение первенца.
Глава 14. Меч Сената.
Глава 15. Цена целомудрия.
Глава 16. Предсвадебная осада.
Глава 17. Канун.
Глава 18. Венчание на Пантелеймоновской
Глава 19. Первые приемы госпожи Воронецкой.
Глава 20. Вексельный шторм.
Глава 21. Вторники на Сергиевской.
Глава 22. Битва за фабричный устав.
Глава 23. Материнство под прицелом.
Глава двадцать четвертая. Первые зарницы.
Эпилог. Наследие Сергиевской.
Историческое послесловие автора: между подлинным архивом и художественным вымыслом.
Пиарщица Его Высочества
Часть I. Тени Аничкова дворца (1866–1867 гг.)
Осенью 1866 года на мощеные набережные Санкт-Петербурга опускается тяжелый, сырой балтийский туман, а вместе с ним к берегам Невы причаливает фрегат с датской невестой наследника престола. В залах Зимнего дворца пахнет дорогим воском, духами и застарелым ядом скрытой вражды: старая сановная знать и тайная полиция готовы превратить Аничков двор цесаревича Александра Александровича в послушный, безголосый придаток короны.
Среди шуршания тяжелых шелков великокняжеской свиты появляется скромная тень — фрейлина Аглая Замятина, сирота из тамбовской глуши с опущенным взором и безупречными манерами. Ни блестящие вельможи, ни всесильный шеф жандармов не догадываются, что за кротким девичьим кружевом скрывается чужой, пугающе холодный разум кризисного стратега, знающего наперед цену каждой ошибки на этой шахматной доске...
Глава 1. Угол Лиговки и небытия.
Стеклоочиститель захлебывался. Дешевая резиновая лента оставляла на лобовом стекле широкую, мутную дугу, сквозь которую вечерняя Москва казалась размытым аквариумом с грязной желтоватой водой. На приборной панели горел индикатор низкого уровня топлива, а из динамика телефона, зажатого между плечом и ухом, сочился голос шефини.
- Диана, милая, ты меня вообще слышишь? - Начальница не повышала тон, что было верным признаком надвигающейся катастрофы. - Пресс-релиз для "Ведомостей" должен был уйти в семнадцать ноль-ноль. Сейчас без пятнадцати семь. Депутат на взводе. Его цитату про пересмотр кадастровой стоимости земли в Новой Москве растащили анонимные каналы, и знаешь, это выглядит будто он лично собирается сносить дачные поселки пенсионеров. Перепиши третий абзац. Убери эту канцелярскую мертвечину. Сделай так, чтобы он выглядел радетелем за народную правду, но без обещаний конкретных льгот. Ты же умеешь. И да, я видела сторис твоего Паши. Он в Сочи с какой-то крашеной дурой из аналитического отдела. Не переживай, ты выше этого. Жду текст через двадцать минут на почте.
Щелчок отбоя ударил по перепонкам острее гудка клаксона.
Диана судорожно вдохнула застоявшийся воздух салона маленькой красной малолитражки. В воздухе пахло дешевым ароматизатором "ванильный бриз", остывшим эспрессо из бумажного стаканчика и бесконечным выгоранием, которое уже плотно въелось в каждую клеточку её тела. Три года в агентстве политического консалтинга приучили ее спать по минимуму, отличать скрытую джинсу в федеральных изданиях по первым трем вводным словам и за пять минут выстраивать оборонительную позицию для чиновника с лицом сытого хряка.
Паша. Боже, какой к черту Паша? Она даже не чувствовала ревности, только тупую, ноющую до тошноты пустоту под ребрами. Четыре года отношений разбились не о скандал, а о ее неспособность вовремя прийти на ужин, потому что у клиента горел медийный щит.
- Сделай радетелем... без обещаний льгот... - Пробормотала она пересохшими губами, вдавливая педаль газа на перекрестке.
Дворник дернулся и замер в вертикальном положении. Водный поток мгновенно залил стекло. Светофор впереди мигнул желтым, но Диана опустила глаза на экран смартфона, лежавшего на коленях, пытаясь пальцем смахнуть всплывающее уведомление корпоративной почты.
Вспышка дальнего света была не белой. Она ударила по сетчатке ослепительным, раскаленным магнием. Слева, рассекая морось, несся тяжелый внедорожник. Глухой вой чужих тормозов слился с отчаянным писком ее клаксона, металл двери водителя смялся внутрь салона с сухим треском разрываемой консервной банки, и мир Дианы вывернуло наизнанку.
Не было ни тоннеля, ни голосов предков. Был мгновенный, парализующий хруст костей, огненный толчок в висок и темнота.
Темнота длилась ровно полсекунды. А затем Диана вдохнула.
Легкие обожгло не удушливой гарью сработавшей подушки безопасности, а ледяным, нестерпимо едким воздухом, густо замешанным на угольном угаре, конском навозе, сырой мокрой шерсти и паровозном дегте.
Она не лежала. Она шла.
Ноги двигались сами по себе, причем с нелепой, чудовищной тяжестью: колени путались в бесконечных, шуршащих и бьющих по щиколоткам жестких юбках. Грудь была стиснута так, словно на ребра наложили стальной бандаж, перекрывающий кислород на две трети вдоха. В правой руке вместо тонкого пластикового корпуса айфона оказалась зажата ручка тяжелого саквояжа из тисненой парусины, обшитой темной воловьей кожей.
- Господи Исусе, да переступай же живее, Аглая! - Над самым ухом прогремел густой, одышливый бас, пахнущий дешевым табаком-махоркой и мятным леденцом. - Под ноги гляди, подол-то подбери! Не в Ольшанке своей, грязь столичная, сапоги враз сгубишь!
Глаза слезились от дыма. Вокруг царил оглушительный механический рев, лишенный привычного электрического гула.
Она стояла под гигантским полукруглым навесом вокзального дебаркадера. Клепаные железные своды, закопченные паровозным дымом, казалось, уходили под самое серое, набухшее снегом небо. Слева, отдуваясь тяжелыми белыми клубами пара, шипел циклопический черный локомотив с непомерно широкой конической трубой и начищенными медными поручнями.
Вдоль состава суетилась пестрая, невероятная толпа. Бородатые мужики в подпоясанных кушаками суконных армяках тащили на плечах кованые сундуки; господа в долгополых суконных пальто с бобровыми воротниками и высоких блестящих цилиндрах опирались на трости; дамы, похожие на покачивающиеся колокола из-за необъятных кринолинов, придерживали кружевные вуалетки.
