"Бред. Кома. Черепно-мозговая травма, клиническая смерть, палата реанимации Склифа", - Мозг пиарщицы сработал на автоматическом анализе фактуры.
Но холод был слишком настоящим. Пальцы в тонкой лайковой перчатке с мелким перламутровым рядом пуговиц мерзли по-настоящему. И ребра, стянутые китовым усом, болели совершенно отчетливо.
Рядом, мелко семеня и охая на каждом шагу, бежала грузная женщина лет сорока пяти. На ней был темно-лиловый бархатный салоп, отороченный вытертым беличьим мехом, и нелепо съехавший на затылок капор с пыльными шелковыми незабудками. В руке женщина сжимала флакончик темного стекла и непрерывно прикладывала к носу платок, от которого за версту разило уксусом и нашатырем.
- Платон Фомич, батюшка, ради Христа, не беги ты так! - Причитала женщина, хватая за локоть впереди идущего мужчину. - Сердце зашлось, мочи нет! И дым этот окаянный... Говорила я, надобно было в Твери переждать, а ты всё "опоздаем, братец осерчает, место отнимет"... Аглаюшка, милая, держись за маменьку, не потеряйся в сброде этом! Гляди, вон карманники, вишь, глазищами-то зыркают!
Мужчина впереди, плотный, коренастый, с багровым от натуги загривком, торчащим из-под каракулевого воротника партикулярного сюртука, резко обернулся. Лицо его, круглое, с обвислыми щеками, седеющими подусниками и мелкими водянистыми глазками, выражало ту смесь панического страха и домашнего тиранства, которую Диана сотни раз видела у региональных чиновников средней руки перед проверкой из Счетной палаты.
"Городничий" - обожгла мысль. - "Натуральный Сквозник-Дмухановский, только без Андреевской ленты".
- Молчи, Прасковья Игнатьевна! - Прошипел "городничий", свирепо озираясь по сторонам и понижая голос до хрипа. - Цыц! Какой "сброд"? Здесь столичная публика, министры, быть может, инкогнито следуют, а ты деревенской трещоткой заливаешься! Братец Порфирий Фомич к пяти часам в департаменте освободится, коль не явимся на квартиру к сроку - с порога прогонит. Он нам не кум тамбовский, он действительный статский! Сам министр двора ему руку жмет! Аглая! Ты чего встала, как соляной столп?!
В этот момент локомотив позади них издал пронзительный, скрежещущий визг клапана, сбрасывающего пар. Огромная белая струя с ревом ударила в сторону багажной платформы.
Крик кучера у пролетной телеги потонул в грохоте. Лошадь, крупный вороной битюг, запряженный в тяжелые сани с тюками, от неожиданности взвилась на дыбы. Окованное железом копыто с глухим стуком разнесло деревянный ящик с посылками, тяжелая туша мотнулась в сторону пассажирского прохода. Носильщик в фартуке истошно завопил, бросая сундук, а толпа с визгом шарахнулась назад.
Прежняя хозяйка этого тела, судя по всему, собиралась сделать то, к чему была приучена. Упасть на колени, закрыть лицо руками и забиться в истерическом обмороке прямо под копыта. Диана почувствовала, как мышцы ног подкашиваются, а челюсти сводит судорогой страха.
"Стоять, дура"!
Включился ледяной, натасканный на форс-мажоры профессиональный рефлекс. Диана не закричала. Она бросила саквояж, черт с ним, пусть давит,, обеими руками вцепилась в толстый бархат маменькиного салопа и с силой, какой никак нельзя было ожидать от тонких девичьих рук, рванула грузную женщину на себя, вбивая ее спиной в массивную чугунную опору платформенного навеса. Сама сделала полшага в сторону, прижимаясь к металлу и свободной рукой ухватив за шиворот отца, который от испуга застыл с открытым ртом, подставляя спину летящему саночному полозу.
Окованный железом угол саней с визгом прочертил по чугунной тумбе в двух дюймах от подола Дианиного платья. Вороной конь всхрапнул, опустился на четыре ноги, бешено кося налитым кровью глазом, и кучер, повиснув на вожжах всем весом, наконец осадил зверя.
Вокруг повисла тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием толпы и свистом пара.
- Батюшки святы. - Выдохнула Прасковья Игнатьевна, сползая по колонне. Флакончик с солью выскользнул из ее пальцев и глухо стукнулся о доски, не разбившись. - Пресвятая Богородица... зашиб бы насмерть...
Платон Фомич Замятин медленно поднял руку, поправил сбившийся набок цилиндр и посмотрел на дочь. В его водянистых глазах сквозь остатки смертного ужаса пробивалось ошеломление.
- Ты... это... Аглая? - Сипло выдавил он. - Откуда прыть-то такая? Ты ж от дворовой собаки в сенях млела да на печь лезла...
Диана медленно выпрямилась. Китовый ус корсета безжалостно впился в диафрагму. Голова кружилась, перед глазами плыли серые круги, но внутри нее уже разворачивалась привычная рабочая таблица:
кризисная ситуация — оценка ресурсов — минимизация ущерба — позиционирование.
Она нагнулась, не теряя равновесия на тяжелых каркасных обручах, подобрала с досок неповрежденный флакон матушки и саквояж, стряхнула угольную сажу с шерстяной накидки и посмотрела Платону Фомичу прямо в переносицу.
Диана подняла на него глаза. Губы ее мелко вздрагивали, но изо рта вырвался лишь сиплый, сдавленный хрип — горло свело спазмом, челюсти онемели, а язык прилип к нёбу. Она попыталась вдохнуть, чтобы закричать, потребовать врача, спросить, где «скорая» и что с ее машиной, но не смогла выдавить ни звука. Взгляд оставался остекленелым, диким, упертым в чужой сюртук с потертыми пуговицами.
— Оглохла, дура тамбовская... — выругался Платон Фомич, принимая ее немоту за привычную деревенскую оторопь. Он грубо подхватил ее под локоть, буквально вздергивая на ноги, и схватил саквояж. — Будет тебе рассиживаться! Носильщик! Эй, черт чумазый, пролетку подавай до Лиговки! Живее! Сюда ступай! Вещи Замятиных, помещика Тамбовской губернии! Шевелись, получишь на чай!
Носильщик в засаленном холщовом фартуке, сгибаясь под тяжестью двух окованных железом сундуков, поволок поклажу через привокзальную площадь, оглашая сырой воздух хриплым "Поберегись, ваш-скородие!".
Диана не шла. Ее вели. "Городничий" железной хваткой держал ее выше локтя, больно вдавливая пальцы сквозь сукно накидки. Ноги подворачивались на скользком, размякшем от мокрого снега и конского навоза булыжнике. Непомерно широкие нижние юбки путались, хлопали по икрам мокрым парусом, но страшнее всего был корсет.
Это не была кинематографическая бутафория. Твердые, негнущиеся пластины китового уса при каждом шаге со слепой жестокостью впивались в подреберье. Диафрагма была зажата словно тисками. Боль была тупой, ноющей, до тошноты физиологичной. Ни одна кома или предсмертный бред не мог транслировать столь детальное, удушливое мучение. Каждый короткий вдох отдавался острым спазмом под лопатками.
Она не в реанимации. Ее не оперируют на Профсоюзной. Она здесь. В этой нестерпимой вони и холодной сырости, внутри чужих костей и чужой плоти.
У платформы стояли в ряд одноконные пролетки. Извозчики в синих суконных армяках, подпоясанных выцветшими кушаками, орали наперебой, взмахивая кнутами:
- Куда прикажете, барин? С ветерком домчу!
- К "Парижу", на Лиговку! - рявкнул Платон Фомич, с ожесточением торгуясь за каждую копейку. - Четвертак, и ни алтына сверх! Ишь, три гривны заломил, разбойничья морда! Вещи увязывай, кому сказано!
Диану буквально втолкнули в узкую, пропахшую псиной и прелым сеном пролетку. Она рухнула на жесткое кожаное сиденье, задев кринолином колесо. Прасковья Игнатьевна протиснулась следом, заняв собой почти все пространство и непрерывно причитая. Отец с трудом втиснулся напротив, прижимая к коленям саквояж и продолжая браниться сквозь зубы.
Пролетка тронулась с резким рывком. Металлические ободья колес загрохотали по булыжной мостовой. От чудовищной тряски зубы Дианы лязгнули, а корсет с новой силой полоснул по ребрам.
Она вжалась спиной в холодную спинку сиденья, невидящим взглядом скользя по серому, промозглому мареву за кожаным брезентовым фартуком экипажа. Мимо проплывали тяжелые гранитные тумбы, чугунные кованые решетки каналов, доходные дома с бесконечными рядами темных окон, тусклые фонари, едва пробивавшие ранние осенние сумерки.
