В голове, сквозь ватный туман контузии, медленно и неотвратимо складывались кусочки чужой памяти, всплывавшие в ответ на физические ощущения. Остатки памяти прежней владелицы тела услужливо подсказывали:
Она больше не Диана. Точнее, внутри Диана, но снаружи Аглая. Аглая Платоновна Замятина. Девятнадцать лет, захудалое имение Ольшанка Тамбовской губернии. Человек напротив, тяжело отдувающийся в каракулевый воротник и пересчитывающий медяки в потертом кошельке ее отец, помещик Платон Фомич. А женщина, судорожно прижимающая к груди платок с нашатырем - мать, Прасковья Игнатьевна.
И они не просто приехали в Петербург. Это был их последний, отчаянный ва-банк.
Земля заложена, выкупные свидетельства за крестьян почти полностью спущены батюшкой на долги и безумные прожекты. Семья стояла на краю разорения. Последние крохи были брошены на этот гардероб, дорогу во втором классе Николаевской дороги, платья из тафты и шерсти, пошитые губернской портнихой по старым столичным картинкам.
Вся их надежда держалась на одной тонкой нити: в Петербурге служил родной брат отца, Порфирий Фомич Замятин. Человек сухой, чужой, дослужившийся в Министерстве императорского двора до генеральского чина действительного статского советника. Именно дядя, скрипя зубами и поддавшись слезным письмам, пообещал неслыханное. Устроить сирую племянницу во фрейлины.
Не к стареющей, угасающей императрице Марии Александровне, где штат был забит родовитой знатью, а к "молодому двору". Со дня на день в Россию должна была прибыть датская принцесса Дагмар, невеста цесаревича Александра Александровича, второго сына царя, внезапно ставшего наследником после недавней кончины старшего брата. Датчанке спешно формировали свиту, и дядя пообещал протолкнуть Аглаю на скромное место младшей фрейлины.
Если завтра на смотринах у дяди что-то пойдет не так, если Аглая покажется ему слишком неотесанной или неловкой - всё кончено. Позор, обратный поезд в Тамбов и долговая яма. Именно поэтому отец дрожал над каждой копейкой. Он экономил на всем: на извозчике, на чаевых носильщику, на собственном желудке. До визита к статскому советнику нужно было где-то переночевать, не потратив лишнего рубля из убогого бюджета поездки.
Пролетка свернула в грязный, глубокий двор близ Лиговского канала и встала у облезлого крыльца под жестяным козырьком.
- Вылазь. - Глухо бросил отец, первым выбираясь на мостовую и нервно одергивая сюртук. - Аглая, шевелись, ноги-то переставляй. Чего глядишь, как пришибленная? Не в гости приехали, чай, растрясло только.
Диана молча подала руку, с трудом перевалила отяжелевшие от сырости юбки через борт пролетки и ступила на обледенелые ступени. Горло все еще саднило, язык казался деревянным. Она по-прежнему не проронила ни слова, экономя остатки сил на то, чтобы просто держаться вертикально под прессом корсета.
Половой в засаленном жилете подхватил сундуки и потащил их вверх по узкой, темной лестнице, пахнущей кошачьей мочой и прогорклым постным маслом. Платон Фомич шел следом, непрерывно озираясь и ожесточенно торгуясь с коридорным за свечи и самовар. Прасковья Игнатьевна тяжело дышала сзади, опираясь на плечо Дианы.
Дверь на третьем этаже отворилась с протяжным визгом несмазанных петель.
Номер в трактире "Париж" близ Лиговского канала стоил полтора целковых в сутки и пах именно так, как и должен был пахнуть приют для захудалого провинциального дворянства. Сыростью нетопленой печи, застарелым клоповым духом, жареной капустой из нижнего трактира и лампадным маслом. Обои в комнате когда-то были желтыми в коричневый цветочек, но теперь по углам цвели бархатистые пятна серой плесени. На кривоногом ломберном столике стоял остывший медный самовар с кривым краном, тарелка с засохшими сайками и мутное, щербатое зеркало в березовой раме.
Диана сидела на жестком диване, обитом конским волосом, и методично разминала сведенные судорогой пальцы.
Первые два часа ушли на то, чтобы собрать обрывки памяти тела. Они всплывали хаотичными картинами: низкие потолки усадебного дома в селе Ольшанка, бесконечные преферансы батюшки с исправником, крики дворовых девок на скотном дворе, страх перед столичным дядюшкой и унизительное сознание собственной ненужности. Прежней Аглае Замятиной было девятнадцать лет. Она была третьей дочерью, дурнушкой по деревенским меркам (слишком бледна, слишком высока, нос тонкий, глаза темные, глубокие, без румяного курносого кокетства), молчаливой и насмерть запуганной родительской тиранией. Единственным ее достоинством было знание французского языка, спасибо заезжей гувернантке-швейцарке, сбежавшей из имения три года назад.
"Осень 1866 года", - Зафиксировала Диана, глядя на календарь на стене: 24 сентября по старому стилю. - "Отмена крепостного права пять лет назад, поместья трещат по швам, дворянство проедает выкупные свидетельства. Батюшка заложил Ольшанку в Опекунском совете до последней десятины, чтобы пошить этот гардероб и приехать в столицу. Если меня не пристроят, им конец. Долговая яма и продажа имения с молотка".
- Ну что ты сидишь, точно на поминках? - Голос отца ворвался в ее мысли.
Платон Фомич успел переодеться в парадный вицмундир с потертыми обшлагами. Он стоял посреди комнаты, нервно дергая жиденькие бакенбарды.
- Порфирий Фомич ждёт! Завтра к десяти утра явиться на Литейную! Смотрины устраивает перед тем, как гофмейстерине представить! Ты понимаешь, голова твоя садовая, что на кону стоит? Сама принцесса Датская, невеста наследника цесаревича, через неделю в столицу прибывает! Штат фрейлин при молодом дворе еще не полон! Дядя слово замолвил, в ножки ему кланяться будем! А ты... ты реверанс-то помнишь? А ну, покажи!
Прасковья Игнатьевна, лежавшая на кровати с компрессом на лбу, слабо застонала:
- Покажи, Аглаюшка, сделай милость... Не осрами мать перед статским советником... Он ведь суров, Порфирий-то... Чуть что не по ндраву - выгонит, и поминай как звали...
Диана поднялась с дивана. Корсет немедленно выпрямил спину. Она подошла к мутному зеркалу. Из глубины амальгамы на нее смотрела девушка. Лицо бледное, с тонкими, почти графичными скулами, длинная лебединая шея, густые каштановые волосы, забранные в строгую сетку на затылке. В этих чертах не было кукольной слащавости, но была скрытая, хищная порода, которую в провинции принимали за худобу, а в XXI веке фотографы глянцевых изданий продавали бы за тысячи евро за съемочный день. Но главное взгляд. Прежняя хозяйка смотрела исподлобья, с вечной мольбой жертвы. Диана смотрела холодно, оценивающе, прикидывая ракурс и свет.
"Итак". - Подумала она. - "Задача: целевая аудитория - высокопоставленный придворный функционер старой формации. Ожидания аудитории: покорность, знание этикета, отсутствие скандального шлейфа, благородная скромность. УТП (уникальное торговое предложение): благонравная провинциалка с безупречной родословной, готовая служить молчаливой тенью цесаревны".
- Реверанс, говорю! - Гаркнул отец, багровея. - Руки опусти, дурища! Куда локти расставила?! Ножку назад отводи, корпус книзу, шею не гни!
Тело Аглаи попыталось выполнить приказ: колени задрожали, юбка зацепилась за угол ломберного стола, корпус качнулся вперед, грозя падением носом в грязный ковер.
- Тьфу ты, пропасть! - Взвыл Платон Фомич, хватаясь за лысину. - Мешок с овсом! Как есть тамбовский мешок! Да Порфирий нас с лестницы спустит! Куда три тысячи рублей ухнули?! На кринолины эти французские?! Кому ты нужна такая, уродина кособокая?!
Диана закрыла глаза на две секунды. Медленный вдох. Медленный выдох.
"Спокойно, Диана Игоревна. Это не Платон Фомич. Это генеральный директор строительного холдинга орет, что его застукали в бане с взяткой. Правило первое: эмоции исключить. Правило второе: перехватить инициативу безупречной формой".
Она открыла глаза, сделала шаг назад от стола, освобождая пространство.
