Мышечная память тела хранила механику движения. Нужно было лишь убрать панику и добавить то, чему Диану учили на курсах публичных выступлений и сценического движения: баланс центра тяжести, прямая линия позвоночника, контроль подбородка.

Диана скользнула правой ногой назад, перенося вес тела на носок. Спина осталась идеально прямой, словно натянутая струна. Юбки кринолина плавно, без единого рывка, опустились пышным шелковым куполом. Подбородок чуть приподнят, взгляд направлен не в пол, как у провинившейся холопки, а на уровень груди воображаемого собеседника, почтительно, но с абсолютным внутренним достоинством. Руки мягко сведены на талии, пальцы расслаблены.

Она замерла в нижней точке на полторы секунды. Идеальная статическая пауза, демонстрирующая абсолютный контроль над мышцами, и так же плавно, без малейшего покачивания, поднялась вверх, завершив движение легким, едва заметным наклоном головы.

В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только, как внизу за перегородкой половой гремит оловянными тарелками. Платон Фомич замер с поднятой рукой. Рот его снова приоткрылся, но на сей раз ни звука не слетело с губ. Прасковья Игнатьевна приподнялась на локте. Компресс шлепнулся на засаленную подушку.

- Господи помилуй. - Прошептала мать, истово крестясь. - Это где ж ты... Это мадам Латур тебя так выучила? Аглаюшка... да ты ж как на картинке из "Модного магазина"...

Диана не улыбнулась. Она лишь чуть склонила голову набок, глядя на отца.

- Так сойдет, папенька? Или прикажете переделать?

Платон Фомич тяжело сглотнул, оправил мундир, явно чувствуя себя неуютно под этим спокойным, ледяным взглядом. В нем боролись спесь самодура и мужицкое чутье: что-то в его забитой дочери сломалось, а вернее отлилось в чистую сталь.

- Гм... кхм... Ну, положим... сносно. - Проворчал он, отводя глаза. - Главное завтра перед Порфирием так держись. Не вздумай умничать. Дядя твой пустых речей не любит. Спросит - отвечай коротко: "Да, дядюшка", "Как вам будет угодно, дядюшка". Поняла?

- Прекрасно поняла, папенька. - Ровно ответила Диана. - Лишнее слово стоит дорого. А вовремя сказанное молчание еще дороже.

Отец подозрительно прищурился, пытаясь уловить скрытую дерзость, но лицо девушки оставалось гладким и непроницаемым, как мраморная плита.

Ночью город за окном не спал, но этот шум не имел ничего общего с гулом автострад XXI века. По булыжной мостовой Лиговки глухо грохотали кованые колеса ломовых телег, звенели колокольчики редких запоздалых троек, свистели городовые на перекрестках, а с Невы доносились протяжные гудки речных пароходов. В щели рассохшихся оконных рам тянуло сырым балтийским ветром, запахом водорослей и мокрого гранита.

Родители спали за тонкой ситцевой занавеской: отец храпел на разные лады, мать всхлипывала во сне. Диана лежала на жестком диване, укрывшись тяжелым ватным одеялом, пахнущим нафталином. Сон не шел. Ее мозг, циничный, тренированный аппарат аналитика, перемалывал входящие данные.

"Итак, Диана. Давай без истерик. Ты либо мертва и это персональный чистилище для грешных пиарщиков, либо квантовый сдвиг, мультивселенная и черт знает что еще. Но законы системы неизменны, где бы ты ни находилась.

Осень 1866 года.

На престоле Александр Второй, царь-освободитель. Через пару лет он начнет открыто жить с Катей Долгоруковой, превратив Зимний дворец в расколотый лагерь.

Законная императрица Мария Александровна тяжело больна, глубоко несчастна, окружена святошами и мистиками.

Наследник - великий князь Александр Александрович, будущий Александр Третий. Медведь, солдат, упрямец. Его старший брат Николай умер полтора года назад в Ницце. Александр не хотел трона, он хотел жениться на фрейлине Мещерской, но долг приказал взять в жены невесту покойного брата, датскую принцессу Дагмар.

Дагмар... Минни. Семнадцать лет, крошечная, живая, напуганная чужой холодной страной, которая говорит на чужом языке. Она приедет в Кронштадт со дня на день.

А вокруг них стая. Старая николаевская знать, либеральные министры, рвущие бюджет на концессиях железных дорог, нарождающаяся буржуазия и первые ласточки террора. Каракозов стрелял в царя всего пять месяцев назад, в апреле. В воздухе пахнет порохом".

Диана перевернулась на спину, глядя в темный потолок.

При прежнем дворе репутация строилась на фаворе. При дворе Александра Второго рождалось то, с чем Диана умела работать профессионально: публичность. Судебная реформа 1864 года дала открытые суды присяжных, газеты печатали стенограммы скандалов, слухи перестали быть шепотком в будуарах — они становились политическим инструментом, способным свалить министра или остановить реформу.

Аглая Замятина должна была стать пешкой. Серой, незаметной деревенской мышью в свите датчанки, которую через пару лет выдали бы замуж за какого-нибудь плешивого полковника и сослали обратно в Тамбов.

- Черта с два. - Прошептала Диана в темноту. - Я не для того пять лет отбивала атаки на предвыборных кампаниях, чтобы сгнить в имении под Тамбовом в постели со старпёром-помещиком.

Она знала будущее. Не в мелочах. Она не помнила биржевых сводок 1866 года, но она знала генеральную линию партии. Знала, кто победит, кто проиграет, кто сломается, а кто станет несокрушимой скалой.

А главное - она знала, как устроены люди. Принцы, фрейлины, министры и тамбовские помещики сделаны из одного и того же теста: страха, тщеславия и жажды признания. А этим тестом Диана умела лепить любые формы.

За окном послышался глухой удар колокола. В соборе били четыре часа утра. Завтра, точнее, уже сегодня, начиналась ее первая избирательная кампания в Российской империи. И клиентом на этих выборах была она сама.

Глава 2. Литейная, сорок два.

Серый петербургский рассвет безжалостно обнажил убожество трактирного покоя. Сквозь мутные, немытые стекла в комнату сочился белесый водянистый свет, в котором лениво кружились пылинки. Внизу, за тонкими переборками, уже вовсю гремели тяжелыми ухватами, слышался грубый окрик трактирщика и визгливая перебранка посудомойки с половым.

Диана не спала. Полночи она провела в странном полубредовом оцепенении, прислушиваясь к каждому вздоху чужого тела. Тело ныло. Мышцы спины одеревенели от напряжения, в висках пульсировала глухая ноющая боль. Сказывалось эхо вчерашней катастрофы на московском асфальте. Но сознание, закаленное сорванными дедлайнами и бесконечными подковерными войнами, уже полностью взяло верх над биологической оболочкой её нового тела. Паника ушла, уступив место холодной, прагматичной злости.

- Аглая! Да полно валяться-то! - Из-за ситцевой занавески показалось опухшее, помятое лицо Прасковьи Игнатьевны. Маменька уже успела повязать голову теплым платком, от которого кисло пахло камфорой. - Вставай! Платон Фомич уж сапоги ваксой натирает. Без четверти восемь на часах! Пока до Литейной дотащимся, пока швейцар доложит. Не приведи создатель опоздать к братцу! Порфирий-то ждать не станет, он человек занятой, ему сам министр аудиенции назначает!

Диана молча спустила босые ноги на ледяной дощатый пол. Холод мгновенно обожег ступни. Она подошла к деревянному умывальнику в углу, где в медном рукомойнике плескалась мутная вода, пахнущая железом и речной тиной. Опрокинув носик, заставила себя плеснуть этой ледяной жижей в лицо. Раз, другой, третий. Кожу закололо сотнями иголок.

"Собраться. Ты идешь на ключевое собеседование в своей новой жизни. Клиент сложный, предвзятый, заранее настроенный на отказ. Твоя задача не просто продать себя как специалиста, а заставить его поверить, что ты реальный актив, способный закрыть его риски".

Одевание превратилось в изощренную средневековую пытку. Прежняя Диана привыкла натягивать джинсы, оверсайз-худи и влезать в кроссовки за сорок секунд до вылета из квартиры, проигрывая по скорости разве что срочнику, которому надо одеться, пока горит спичка. Здесь же каждый предмет гардероба представлял собой инженерное сооружение, призванное сковать, спеленать и подчинить женское тело строгой светской геометрии.