Сначала тонкая батистовая сорочка с мелкими перламутровыми пуговками у ворота. Затем панталоны до колен с кружевными оборками. А потом наступил черед корсета.

- Держись за спинку кровати, Аглаюшка, держись крепче. - Запыхавшись, командовала Прасковья Игнатьевна, упираясь коленом в поясницу Дианы. - Вдохни поглубже, да выдохни вовсе! Надоть еще на вершок утянуть, а то талия-то широка, в Петербурге этакую не носят! У столичных барышень перехват как у осы, а ты в деревне раздобрела на пирогах-то!

Шелковые шнуры врезались в полотно. Пластины китового уса сошлись на ребрах, выбивая из легких последние остатки воздуха. Диана вцепилась побелевшими пальцами в железный завиток кровати. Боль была острой, почти парализующей; желудок подкатило к самому горлу, а сердце заколотилось где-то в районе ключиц, словно пойманная перепелка.

"Дышать. Дышать верхушками легких. Короткий вдох, короткий выдох. Никакой диафрагмы. Контролируй лицо. Мышцы лица должны быть расслаблены, черт бы побрал этот девятнадцатый век с его представлениями об анатомии"!

Сверху легли две полотняные нижние юбки, затем кринолин. Это было чудовищное изобретение из конского волоса и упругих стальных обручей, соединенных тесьмой. Стоило Диане сделать шаг, как клетка ожила, заколыхалась, задевая края кровати и колченогий стол. Следом пошла третья нижняя юбка из плотного накрахмаленного миткаля с широкими воланами, призванная скрыть жесткие ребра обручей, чтобы они не проступали сквозь тонкую ткань верхнего платья.

Память прежней хозяйки тела подсказывала Диане даже не услужливо, как вчера, а с некоей ехидцей. Наряд шила тамбовская портниха, пожилая немка, обшивавшая всю уездную знать по затрепанным выкройкам тридцатилетней давности. В Ольшанке это платье считалось верхом роскоши: ткань была плотной, добротной, а воротник украшало настоящее кружево. Но Диана, глянув в мутное зеркало, без всяких знаний тонкостей местной моды видела главное: сидит оно мешковато и неуклюже. Вчера на вокзале столичные дамы двигались легко, их юбки взлетали и держали четкую форму, а ее подол свисал тяжелым колоколом, давил на бедра и делал фигуру несуразной. Но выбирать не приходилось: это было единственное чистое шерстяное платье из привезенных в сундуке.

Но ткань была добротной, чистой, а кружево настоящим старинным коклюшечным плетением.

- Ну вот, ну вот... невеста, как есть невеста! - Прасковья Игнатьевна отерла вспотевший лоб подолом салопа, критически оглядывая дочь. - Только бледная больно. Скулы вон торчат, ровно у тифозной. Хоть бы щеки растерла полотенцем до крови, что ли! Кровь с молоком девка должна быть, чтоб здоровье видать было!

- Не надо растирать, матушка. - Ровно и сухо перебила Диана, отстраняясь от материнских рук. - Столичные дамы в лихорадочном румянце не ходят. Чем бледнее и сдержаннее лицо, тем меньше глупых вопросов зададут при первой встрече. Лишнее внимание нам сейчас ни к чему.

Прасковья Игнатьевна осеклась, уставившись на дочь круглыми испуганными глазами. В ее взгляде снова мелькнуло вчерашнее непонимание: слова вроде были понятны, но говорила их словно не ее Аглая, тихая и безропотная, а какая-то заезжая классная дама из Смольного института.

Из-за перегородки с грохотом вывалился Платон Фомич. Батюшка сиял начищенными до зеркального блеска яловыми сапогами, парадный темно-зеленый дворянский сюртук с золочеными пуговицами был застегнут на все пуговицы, отчего грудь колесом подпирала подбородок, а жиденькие седые височки были тщательно прилизаны помадой с запахом бергамота.

- Готовы? - Зычно рыкнул он, оглядывая семейство полководческим взором. - Шапки в охапку, и марш! Извозчик внизу ждет, двуколка на рессорах, сам сторговал за гривенник! Аглая! Шерстяной платок поверх накинь, не май месяц, балтийская сырость враз грудь прохватит. И помни, что вчерась говорил: перед Порфирием очи в пол, руки по швам, лишнего не молоть! Братец человек государственный, церемоний не терпит!

Диана молча набросила на плечи тяжелую шерстяную тальму, отороченную скромным мерлушковым мехом, натянула лайковые перчатки и первой шагнула к выходу. Кринолин спружинил в узком дверном проеме, но она уже инстинктивно придержала обручи рукой сбоку. Тело постепенно, миллиметр за миллиметром, подчинялось холодной воле нового разума.

Литейная часть разительно отличалась от мрачных трущоб вокруг Лиговского канала. Чем ближе экипаж подъезжал к Литейному проспекту, тем шире становились улицы, респектабельнее и надменнее выглядели фасады доходных домов и дворянских особняков. Исчезли дощатые заборы, кучи навоза и пьяные с утра артельщики у питейных изб. Здесь мостовая была выложена аккуратным шестигранным торцом, по которому кованые копыта сытого гнедого рысака цокали мягко и глухо.

Мимо проносились лакированные кареты с гербами на дверцах, запятки которых занимали рослые выездные лакеи в ливреях с галунами; степенно вышагивали жандармские офицеры в серых шинелях с бобровыми воротниками; мелькали вывески дорогих французских кондитерских, модных магазинов мадам Гош и банкирских контор.

Петербург жил предчувствием грандиозных торжеств. На фонарных столбах уже развешивали полосатые бело-сине-красные и черно-желто-белые флаги; у Спасо-Преображенского собора мастеровые сколачивали деревянные помосты для публики; мальчишки-газетчики с толстыми пачками "Санкт-Петербургских ведомостей" и "Голоса" под мышкой истошно орали на перекрестках:

- Новые подробности о плавании датской эскадры! Прибытие фрегата "Шлезвиг" в Кронштадт ожидается со дня на день! Высочайший манифест о торжествах бракосочетания государя наследника цесаревича! Читайте вечерний выпуск!

Диана жадно впитывала звуки, вывески, заголовки. Внутри нее заработал привычный аналитический процессор.

"Город на взводе. Свадьба цесаревича это не просто династический брак, это главный медийный проект империи за последние пять лет. После трагической смерти старшего брата Николая в Ницце народ растерян, знать расколота. Молодому двору нужен триумф. Нужна сказка о любви, долге и народном единстве. И в этой сказке датчанке Дагмар отведена роль невинной жертвы и ангела-хранителя престола. Кто контролирует свиту принцессы, тот контролирует доступ к ее уху в самые уязвимые первые месяцы".

Пролетка затормозила у массивного трехэтажного особняка строгой классической архитектуры, выкрашенного охрой, с тяжелыми чугунными балконами и лепным гербом над парадным подъездом.

Платон Фомич выскочил первым, нервно одернул фалды сюртука и помог выбраться супруге. Прасковья Игнатьевна непрерывно крестилась на купола видневшейся вдалеке церкви. Диана вышла сама, легко опершись о протянутую руку извозчика, не позволив кринолину задеть грязное колесо.

- Сюда, сюда... тише вы, Христа ради, не топайте, как медведи на ярмарке. - Зашипел отец, ведя их к тяжелым дубовым дверям со сплошным зеркальным стеклом и начищенной медной ручкой в виде львиной лапы.

В парадном вестибюле их встретило густое, барственное тепло голландских печей, запах дорогой мастики для паркета, воска и тонкого сигарного дыма. У входа, на массивном стуле с резной спинкой, восседал швейцар, старик гигантского роста с окладистой седой бородой, в темно-зеленой ливрее с золотыми орлеными пуговицами и булавой с серебряным набалдашником в руке. Он смерил вошедшую провинциальную процессию тяжелым, высокомерным взглядом лакея, привыкшего видеть у этих дверей сенаторов и тайных советников. Диана представила, насколько они проигрывают в этом.

- К его превосходительству Порфирию Фомичу.- Почтительно, чуть ли не заискивающе снял цилиндр Платон Фомич. - Доложи, любезный. Брат с семейством. Из Тамбова. По уговору к десяти часам назначено.

Швейцар не спеша поднялся, оглядел запыленные сапоги Платона Фомича, полинялый салоп Прасковьи Игнатьевны и уже собирался процедить дежурное "его превосходительство заняты-с, обождать извольте в людской",, как его взгляд наткнулся на Диану.