Она стояла прямо перед ним. Не пряталась за спину отца и не озиралась испуганно на лепные плафоны потолка. Ее подбородок был поднят ровно под тем углом, под каким держали головы дамы высшего света, привыкшие отдавать приказания прислуге. Темные глаза смотрели сквозь швейцара спокойно, холодно, с легким оттенком вежливой брезгливости к его медлительности.

Старик запнулся. Десятки лет службы при вельможах выработали у него безошибочное классовое чутье. В этой худощавой барышне в старомодном платье была та самая внутренняя, не поддающаяся дрессировке спесь, которую нельзя купить за деньги в тамбовской лавке.

- Пожалуйте наверх, ваше благородие. - Швейцар церемонно наклонил седую голову. - Его превосходительство в малой приемной кофий кушать изволят. Проведу-с.

Они поднялись по широкой беломраморной лестнице с коваными перилами, устланной толстым алым ковром, глушившим любые шаги. Стены украшали тяжелые полотна в золоченых рамах: мрачные голландские натюрморты, батальные сцены времен взятия Варшавы и парадный портрет покойного государя Николая Павловича во весь рост, с непременным ледяным взором из-под каски с двуглавым орлом.

Лакей в белых нитяных перчатках распахнул высокую створчатую дверь из карельской березы:

- Помещик Замятин с супругой и дочерью!

Кабинет действительного статского советника Порфирия Фомича Замятина дышал тяжелой, застывшей бюрократической мощью империи. Здесь не было ничего лишнего, легкомысленного или модного. Огромный письменный стол из мореного дуба был завален папками с тиснеными золотом надписями: "Министерство Императорского Двора", "Канцелярия Его Императорского Величества", "Церемониальная часть". На бронзовых бюварах лежали стопки гербовой бумаги, стояли тяжелые чернильницы зеленого уральского малахита, а в углу тикали напольные английские часы красного дерева с маятником в виде солнца.

За столом в глубоком кресле сидел человек лет пятидесяти пяти.

В отличие от рыхлого, одутловатого Платона Фомича, его старший брат казался высушенным, почти мумифицированным на государственной службе. Сухощавый, подтянутый, с гладко выбритым аскетичным лицом цвета старого пергамента, он носил темно-зеленый мундир Министерства двора с золотым шитьем по воротнику и обшлагам. На шее на владимирской ленте висел крест третьей степени, а в петлице поблескивал серебряный знак беспорочной службы за тридцать лет.

Порфирий Фомич держал в тонких, унизанных перстнями пальцах тонкостенную фарфоровую чашку с черным кофе. Рядом на серебряном подносе лежала раскрытая свежая газета.

При появлении родственников статский советник даже не шелохнулся. Он медленно отпил глоток, промокнул узкие губы белоснежной батистовой салфеткой и лишь затем поднял тяжелые, водянисто-серые глаза навыкате.

- Здравствуй, Платон. - Голос его был сухим, скрипучим, словно несмазанная канцелярская дверь. Ни малейшей теплоты, ни капли родственного участия. - Здравствуй, Прасковья Игнатьевна. Рассаживайтесь. Времени у меня двадцать минут. В половине одиннадцатого граф Адлерберг ожидает с докладом по диспозиции кортежа.

Платон Фомич подобострастно согнулся в пояснице, едва не выронив цилиндр:

- Братец... Порфирий Фомич, благодетель наш! Ввек не забудем доброты твоей! Вот, прибыли по твоему слову, как штык! Дорога-то нынче тяжелая, на Николаевской чугунке давка страшная, но мы ни часу...

- Полно. - Поморщился сановник, сделав легкое движение сухой ладонью. - Избавь меня от провинциальных излияний. Я помог не ради твоих слез, Платон, а ради чести нашей фамилии. Замятины служили престолу со времен царя Алексея Михайловича, и видеть, как наше родовое гнездо пускают с молотка за долги пьяным тамбовским откупщикам, мне не с руки. Фамилия должна звучать при дворе, а не в судебных описях присутственных мест.

Он перевел немигающий взгляд на Диану. Взгляд этот был профессиональным, чиновничьим: так ревизор осматривает казенное имущество, ища скрытые дефекты, трещины и недостачи.

Диана не опустила глаз. Она стояла у края персидского ковра, держа руки сложенными поверх кринолина в строгой, безупречной позе. Спина прямая, плечи развернуты, дыхание ровное, поверхностное. Она не улыбалась, не заискивала, но и не выказывала дерзости. Полный нейтралитет. Идеальная презентация продукта.

- Значит, вот она... Аглая. - Протянул Порфирий Фомич, постукивая ногтем по краю малахитовой чернильницы. - Бледна. Ростом велика. Впрочем, при датчанке это может быть и к месту: Ее Высочество сама хрупка, на фоне статных фрейлин монаршая особа должна выглядеть изящно, но величественно. Подойди ближе, племянница.

Диана сделала три плавных, отмеренных шага вперед. Нижние юбки шуршали с мягким, дорогим звуком. Она остановилась ровно в двух аршинах от дубового стола и выполнила тот самый реверанс. Не глубокий придворный поклон для бальной залы, а сдержанный, исполненный фамильного почтения поклон младшей родственницы перед главой рода. Корпус опустился плавно, без единого скрипа обручей, и так же легко вернулся в исходную точку.

Тонкие брови статского советника едва заметно дрогнули. Он ожидал увидеть забитую деревенскую клушу, которая споткнется о ковер и расплачется от страха перед его золотым шитьем.

- Гм. Пластика сносная. - Процедил он, откидываясь на спинку кожаного кресла. - Кто учил манерам? Мадам Латур? Помнится, ты писал, Платон, что нанял какую-то беглую гувернантку.

- Сама, батюшка, всё сама переняла! - Суетливо встряла Прасковья Игнатьевна, всплеснув руками. - Девочка у нас тихая, богомольная, днями за пяльцами сидит да французские книжки разбирает...

- Замолчите, маменька. - Не оборачиваясь, негромко, но с железной отчетливостью произнесла Диана.

Голос прозвучал как щелчок хлыста в тишине кабинета. Прасковья Игнатьевна поперхнулась воздухом и осеклась на полуслове. Платон Фомич побелел, судорожно вцепившись в подлокотники своего стула.

Порфирий Фомич замер. Его холодные глаза сузились, превратившись в две узкие щелочки. В кабинете повисла звенящая, опасная пауза. Опытный царедворец не привык к тому, чтобы в его присутствии кто-то повышал голос или отдавал распоряжения.

- Вот как? - Медленно, с расстановкой произнес дядюшка. - Ты смеешь обрывать мать в моем доме, девица?

Диана выдержала его взгляд. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она включила тот самый регистр, которым в своем прошлом времени осаживала зарвавшихся вице-губернаторов: предельная вежливость, помноженная на абсолютную компетентность.

- Прошу простить мою резкость, дядюшка. - Заговорила она на чистейшем французском языке, безупречно артикулируя каждый гласный, с тем холодным аристократическим прононсом Сен-Жерменского предместья, который Диана когда-то зубрила в Дипломатической академии для работы с иностранными делегациями. - Но маменька по простоте душевной пытается выдать за мои достоинства вещи, совершенно неуместные при дворе. Богомольность и сидение за пяльцами хороши для уездного девичьего монастыря. Ее Императорскому Высочеству принцессе Дагмар потребуется не монахиня, а свита, способная понимать контекст столичной жизни, хранить протокольное молчание и не позорить дом Замятиных неловкими провинциальными излияниями.

Статский советник медленно опустил чашку на серебряный поднос. Фарфор звякнул о металл. Он слушал ее французскую речь с выражением искреннего и неподдельного изумления. Это был не жалкий русско-французский суржик уездных гостиных, где мешали "нижегородское с парижским", сухой, чеканный, дипломатический язык правительственных нот и закрытых салонов.

Порфирий Фомич подался вперед, положив локти на дубовый стол:

- Вы смелы, сударыня. - Ответил он на том же языке, прищурившись. - Слишком смелы для провинциалки, чье имение через два месяца пойдет с молотка за долги батюшки.

- Смелость это единственный капитал, который у меня остался, ваше превосходительство. - Парировала Диана, не меняя интонации. - И я намерена вложить его с максимальной выгодой для нашей фамилии. Вам не нужна обуза при дворе. Вам нужен свой человек в свите будущей цесаревны. Человек, который умеет видеть, слышать и молчать. Я умею делать и то, и другое, и третье.