Платон Фомич сидел ни жив ни мертв, переводя дикий взгляд с брата на дочь. Он не понимал ни единого слова из этого беглого шипящего диалога, но чуял своей помещичьей шкурой: здесь решается не просто судьба Аглаи а происходит нечто выходящее за рамки его убогого мира.

Статский советник долго, пристально вглядывался в лицо племянницы. Он словно заново сканировал ее: этот холодный лоб, эти темные, не по возрасту умные глаза и пугающую внутреннюю устойчивость. В ней не было провинциальной робости и легкомысленного кокетства, из-за которого юные дурочки вылетали из фрейлинского штата на второй месяц службы после скандалов с гвардейскими корнетами.

Медленно, очень медленно на тонких, бескровных губах Порфирия Фомича проступило подобие усмешки.

- Ну что ж, Платон. - Произнес он по-русски, обращаясь к онемевшему от ужаса брату. - Должен признать... ты удивил меня. Я ждал увидеть тамбовскую гусыню, а ты привез... впрочем, не будем забегать вперед. Гордыня тяжкий грех, племянница, особенно при Зимнем дворце. Там обламывали рога и не таким спесивым девицам.

Он открыл средний ящик стола, достал плотный конверт из тисненой бумаги с сургучной печатью Министерства двора и положил его на край бювара.

- Слушай меня внимательно, Аглая. Повторять не стану. Место младшей сверхштатной фрейлины к Ее Высочеству принцессе Датской тебе выхлопотано. Моих трудов это стоило немалых, графу Адлербергу пришлось кланяться в пояс, но приказ подписан.

Диана не шелохнулась, лишь чуть склонила голову, принимая информацию.

- Завтра утром. - Продолжал дядя, понизив голос. - Датская эскадра бросает якорь на Большом Кронштадтском рейде. На колесном пароходе "Александрия" государь император со всею августейшей фамилией отбывает навстречу невесте. Цесаревич Александр Александрович следует там же. Торжественный въезд Ее Высочества в столицу назначен через двое суток. Вся свита должна быть представлена принцессе в Аничковом дворце сразу по прибытии кортежа.

Он постучал сухим пальцем по конверту:

- Здесь твой открытый лист и предписание явиться завтра к двум часам пополудни в Зимний дворец к гофмейстерине светлейшей княгине Куракиной. Она осмотрит тебя, проверит знание придворного церемониала и распределит дежурства. Платье... - Порфирий Фомич поморщился, окинув взглядом ее темно-синий наряд. - Платье убогое. Для Тамбова сойдет, для Аничкова дворца это настоящий срам. Выдам тебе двести рублей серебром из своих сумм. Сегодня же отправитесь в Гостиный двор, найдете мадам Клеманс, скажете, что от меня. Она подберет два дневных платья из шелкового поплина и приличную шляпку. Без кричащей роскоши. Скромность, благонравие, безупречный тон.

- Благодарю вас, дядюшка. - спокойно произнесла Диана. - Деньги будут возвращены вам с первого же фрейлинского жалования.

- О жаловании забудь. - Сухо отрезал статский советник. - Жалование начинающей фрейлины - слезы, едва на перчатки и булавки хватит. Твоя задача удержаться. А теперь главное. Садись, Аглая. Разговор пойдет не для родительских ушей.

Платон Фомич и Прасковья Игнатьевна синхронно втянули головы в плечи, поняв намек, но с мест не сдвинулись. Дядя не обратил на них ни малейшего внимания.

- При дворе сейчас неспокойно. - Порфирий Фомич заговорил еще тише, так что Диане пришлось слегка наклониться вперед. - Государь после апрельского выстрела Каракозова сам не свой. Подозревает всех и каждого. Вокруг него формируется новая партия... граф Шувалов, шеф жандармов, забирает огромную силу. Но хуже другое. В Зимнем дворце образовалась глубокая трещина. Государыня императрица Мария Александровна угасает. Чахотка точит ее день ото дня, она почти не покидает своих покоев, окружила себя кликушами и духовниками. А государь... государь увлечен. Княжна Долгорукова, фрейлина ее величества. Слыхала про такую?

- Слухи доходили даже до Тамбова. - Бесстрастно солгала Диана. Историю Екатерины Долгоруковой, будущей светлейшей княгини Юрьевской, она помнила прекрасно.

- Так вот. - Дядюшка нахмурился, и морщины на его лбу собрались в глубокие борозды. - Долгорукова забирает над государем страшную власть. Вокруг нее уже крутятся проходимцы всех мастей: концессионеры, биржевые спекулянты, либеральные писаки. А цесаревич Александр Александрович... наш будущий государь... эту связь ненавидит лютой ненавистью. Он боготворит мать-государыню. В Аничковом дворце, где обоснуется молодой двор, будет совсем другая атмосфера. Туда людей Долгоруковой на пушечный выстрел не подпустят.

Он тяжело посмотрел на Диану:

- Ты идешь в свиту принцессы Дагмар. Датчанка молода, наивна и совершенно чужая в чужой земле. Ее попытаются опутать с первых же дней. Люди из Зимнего будут выведывать каждый шаг наследника, каждое его слово о государе и его пассии. Если ты окажешься дурой и дашь втянуть себя в эти пересуды, тебя сотрут в порошок. Шуваловское Третье отделение не посмотрит на то, что ты Замятина. Поняла ли ты меня?

"О да, дядюшка. Я поняла тебя гораздо лучше, чем ты думаешь". - Усмехнулась про себя Диана. -"Ты ставишь на молодого цесаревича, видишь, что Александр Второй слабеет, путается в бабьих юбках и теряет хватку, а за цесаревичем армия, консерваторы и будущее империи. И тебе нужен свой информатор в спальне будущей императрицы".

- Мой долг служить Ее Высочеству верой и правдой. - ровным, чеканным голосом ответила она. - Мои глаза будут открыты, уши чутки, а язык нем. Ни одна тайна Аничкова дворца не выйдет наружу без вашего ведома.

Порфирий Фомич удовлетворенно кивнул. Этот ответ полностью укладывался в его чиновничью картину мира. Он протянул конверт:

- Возьми. Завтра к двум часам. И помни: один неверный шаг, и ты вернешься в Ольшанку к разбитому корыту. Платон, уведи супругу. Мне нужно работать.

На Литейную они вышли в одиннадцатом часу. Воздух стал еще сырее, с залива потянуло колючей снежной крупой вперемешку с дождем. Платон Фомич, казалось, постарел на десять лет за эти полчаса. Он шел по тротуару, держась за сердце, судорожно сжимая в кармане выданные братом две сотенные бумажки.

- Господи... Матерь Божья. - Бормотал он, спотыкаясь о гранитные тумбы. - Что ж это делается-то... Аглая, да ты ли это? Откуда в тебе этот французский говор? Откуда спесь эта? Ты ж перед статским советником стояла, словно перед урядником каким! Я думал всё, в Сибирь сошлет, под суд отдаст...

- Успокойтесь, папенька. - Диана взяла его под локоть, твердо направляя к стоянке извозчиков. - Дядюшка доволен. Место получено. Теперь ступайте с маменькой в трактир, соберите мои вещи. В Гостиный двор я поеду сама.

- Как сама? - Всплеснула руками Прасковья Игнатьевна, кутаясь в салоп. - Девице одной по Петербургу мотаться? Да где ж это видано?

- Мы не в деревне, матушка. Здесь у каждого экипажа есть номер, а на каждом перекрестке стоит городовой. - Отрезала Диана. Спорить с ними не было ни сил, ни времени. Ей нужно было побыть одной. Срочно. Без этого удушающего провинциального балласта. - Мне нужно примерить платья и явиться во дворец в подобающем виде. Деньги отдайте мне, папенька.

Платон Фомич, окончательно сломленный и подавленный авторитетом дочери, безропотно вынул из кармана две новенькие, хрустящие государственные кредитные ассигнации и передал их Диане.

Она усадила родителей в первую попавшуюся пролетку, назвала извозчику адрес трактира "Париж" и облегченно выдохнула, только когда скрипучий экипаж скрылся за поворотом на Владимирский проспект.

Одна. Наконец-то одна.

Диана поправила воротник накидки, защищаясь от ледяных уколов крупы, и медленно пошла вдоль чугунной решетки Литейного проспекта. В кармане платья лежал тяжелый конверт с сургучной печатью - ее пропуск в высшую лигу Российской империи.

"Первый раунд остался за мной. Дядюшка купился на образ идеальной функциональной единицы. Но он думает, что будет дергать меня за ниточки, как марионетку. Наивный статский советник. Он даже не представляет, какие медийные войны вели в двадцать первом веке за право формировать повестку первого лица".