- Прекрасно. - Диана плавно зашагала вдоль книжных полок, ее голос звучал негромко, отчетливо, чеканя каждое слово. - Теперь сложим эту мозаику воедино. Студенты-нигилисты, проповедующие бедность, равенство и отказ от частной собственности, берут векселя с личной подписью крупнейшего старообрядческого миллионера империи. Носят эти расписки не в тайниках, а в кармане, аккуратно сложенными рядом с запрещенными прокламациями. И попадаются в руки жандармов ровно за два дня до того, как в Государственном совете должно состояться решающее голосование по нашему проекту Фабричного устава.

Роман вскинул голову, в его взгляде блеснула искра понимания.

- Ты полагаешь, это провокация?

- Это не просто провокация, мой дорогой советник, это топорная, наспех скроенная фальшивка, рассчитанная на страх и панику. - Диана остановилась напротив мужа, опершись ладонью о край стола. - Старая партия спешила. Они видели, что великий князь неумолимо продавливает ограничение фабричного произвола. Они знали, что через месяц закон вступит в силу, и остзейские заводчики потеряют свои сверхприбыли. Им требовалось взорвать ситуацию немедленно. Но создатели этой интриги допустили грубейшую ошибку, свойственную всем жандармам. Они судили о купцах по своим собственным меркам.

Она повернулась к Кони, заговорив с той стремительной ясностью, которая всегда поражала ее собеседников.

- Анатолий Федорович, Василий Федулович Громов беспоповец поморского согласия. В его общине действует жесточайшее правило духовного устава. Ни один старообрядец их согласия никогда, ни при каких обстоятельствах не подписывает вексельных обязательств латинскими буквами или гражданским пером без приложения личной родовой печати с тайным кириллическим тиснением. Все их расчеты ведутся исключительно по старому счету. Взгляните на эту расписку. Подпись "В. Громовъ" выведена обычной канцелярской скорописью, без печати, на бланке Санкт-Петербургского коммерческого банка, в котором Громов не держит счетов уже более десяти лет, предпочитая Московский купеческий банк.

Кони вскочил на ноги, выхватив документ из рук Дианы. Его глаза лихорадочно забегали по строкам, он поднес бумагу к самому стеклу керосиновой лампы, разглядывая водяные знаки.

- Господи помилуй... Аглая Платоновна! Но ведь это подлог! Чистейшей воды фабрикация! Водяной знак на бланке указывает на фабрику Варгунина выпуска семьдесят второго года, а дата на векселе стоит декабрь семидесятого! Бланк изготовлен на два года позже, чем якобы выписано само обязательство!

- Вот именно,. - Спокойно произнесла Диана. - Жандармские писари полковника Новицкого взяли старый просроченный образец из архива судебных взысканий, переписали сумму и подмахнули фамилию Громова на первом попавшемся под руку министерском бланке. Они рассчитывали, что перепуганный купец побежит каяться и откупаться, а окружной суд не посмеет перечить бумаге с печатью Третьего отделения.

Роман с глухим стуком ударил кулаком по ладони. Его лицо посветлело, боевой азарт выдающегося процессуалиста мгновенно вытеснил минутное уныние.

- Это победа, Диана! Мы поймали их за руку на должностном преступлении! Я завтра же подаю жалобу министру юстиции графу Палену с требованием возбудить уголовное дело против Новицкого за фальсификацию улик по политическому дознанию!

- Нет, Роман. - Диана властно подняла руку, останавливая его порыв. - В канцелярии министра юстиции это дело тихо утопят. Пален испугается открытой войны с Шуваловым, бумаги лягут в секретный сейф, а нас тем временем задушат клеветой в свете. Мы не станем играть в кулуарное правосудие. Мы нанесем публичный удар такой сокрушительной силы, чтобы у них земля ушла из-под ног.

Она подошла к секретеру, вынула лист чистой веленевой бумаги и обмакнула стальное перо в чернильницу.

- Слушайте меня внимательно, господа. - Твердо произнесла Диана, глядя поочередно на мужа и Кони. - Мы не станем оправдываться в кулуарах. Если жандармы сфабриковали улику против честного купца, мы должны устроить им такой публичный суд, после которого граф Шувалов сам поспешит откреститься от своего полковника. Как по закону превратить этот листок в петлю для самого Новицкого?

Кони вскинул голову, его глаза вспыхнули живым профессиональным азартом. Прокурор мгновенно подхватил стратегическую мысль хозяйки дома:

- По Уставу уголовного судопроизводства при обнаружении признаков подлога прокурорский надзор обязан немедленно изъять вещественное доказательство и назначить освидетельствование через сведущих людей! Я прямо сейчас возвращаюсь в палату, опечатываю этот бланк в сейфе под расписку трех членов суда и передаю его на химическое исследование в лабораторию Медико-хирургической академии. Ученики академика Зинина проведут испытание состава чернил и древесной массы бумаги к утру. Если они подтвердят, что бланк напечатан позже даты векселя, ни один жандармский генерал не сможет замять это дело.

- Прекрасно, Анатолий Федорович. - Кивнула Диана и повернулась к мужу. - А ты, Роман, не пойдешь к министру юстиции. Ты поедешь в Аничков дворец к великому князю. Но не с жалобами на обиды. Ты положишь перед Александром Александровичем проект Фабричного устава, заключение профессора Зинина о подлоге жандармов и личное прошение купеческих гильдий на высочайшее имя. В этом прошении купцы должны прямо заявить, что отечественная промышленность готова добровольно сократить рабочий день, строить при фабриках больницы и школы для детей рабочих, но требует защиты от произвола чиновников, фабрикующих фальшивки против верных подданных престола.

Она запечатала написанную записку алым сургучом и протянула ее Воронецкому.

- А третье я беру на себя. Завтра ровно в час пополудни великая княгиня Мария Федоровна прибудет на Сергиевскую улицу навестить своего крестника. Мы устроим так, чтобы карета Ее Высочества проехала по всему Невскому проспекту с полным конвоем лейб-казаков. Весь Петербург должен видеть: пока старый двор плетет грязные интриги, будущая императрица всероссийская открыто пьет чай в доме коллежского советника Воронецкого. Это парализует Адлерберга вернее любых судебных исков.

Следующие сорок восемь часов превратились для Петербурга в скрытое, но яростное позиционное сражение, где решалась судьба верховной власти на десятилетия вперед. Город замер в тревожном ожидании. На Литейном проспекте шепотом пересказывали слухи о готовящемся государственном перевороте, о том, что цесаревич якобы поссорился с государем из-за фабричных бунтов, а в типографиях тайком печатаются манифесты об отмене реформ. Полицейские патрули утроили бдительность, у здания Зимнего дворца дежурили конные жандармы.

Но в полдень четверга ледяная плотина лжи дала первую сокрушительную трещину.

В Санкт-Петербургской судебной палате под председательством Анатолия Кони состоялось экстренное заседание надзорного совета. Заключение химического исследования из лаборатории Медико-хирургической академии, подтвердившее, что текст написан новейшими германскими анилиновыми чернилами прошлого года выпуска, а сама бумага фабрики Варгунина изготовлена на два года позже обозначенной на векселе даты, легло на стол сенаторов громовым ударом. Попытка полковника Новицкого вмешаться в заседание закончилась неслыханным скандалом. Кони прямо в зале суда, перед лицом представителей иностранной прессы и столичных адвокатов, огласил постановление о признании главной улики следствия злостным должностным подлогом и передал материалы дела в Сенат для возбуждения уголовного преследования против чинов жандармского управления.

Весть об этом облетела министерства быстрее телеграфных молний. А ровно в час пополудни парадный выезд великой княгини Марии Федоровны в сопровождении сверкающего золотом конвоя лейб-казаков свернул с Невского проспекта на Литейный и плавно вкатил в распахнутые чугунные ворота особняка Воронецких.

Минни провела в доме на Сергиевской более двух часов.