Во втором этаже особняка, в уютной малой библиотеке, горели две лампы под зелеными абажурами. В угловой изразцовой печи гудело ровное березовое пламя, отбрасывая через приоткрытую заслонку теплые янтарные отсветы на персидский ковер и стройные ряды кожаных переплетов в дубовых шкафах. В воздухе стоял тонкий, милый сердцу аромат сухой лаванды, воска и теплого кипяченого молока.

Диана сидела в кресле у огня, держа на коленях полугодовалого Мишеньку. Мальчик, наряженный в батистовую рубашечку со скромным вологодским кружевом по вороту, уже уверенно опирался пухлыми локтями о колени матери. Его круглые темные глаза, с поразительной точностью повторявшие разрез и тяжелый взгляд отца, с живым любопытством следили за пляской огненных языков в печи. Маленькие пальцы ребенка цепко сжимали тяжелую золотую пуговицу на лифе платья Дианы, и он что-то деловито мычал себе под нос, пуская прозрачные пузыри.

Диана склонила голову, осторожно прикоснувшись губами к его шелковистой теплой макушке.

В ее движениях не было прежней холодной отстраненности. Материнство раскрыло в ней ту глубокую, несокрушимую женскую силу, которая спала годами за броней прагматичного расчетливого политтехнолога двадцать первого века. Глядя на сына, она чувствовала, как внутри нее наливается тяжелым свинцом яростная решимость защитницы. Она знала наперед все трагические страницы грядущих десятилетий, как мирный либеральный порыв семидесятых годов захлебнется в крови революционного террора, на мостовых Петербурга начнут рваться самодельные бомбы, как погибнет от рук фанатиков государь Александр Второй и какой тяжкий, крестный груз падет на плечи ее благодетеля Александра Александровича. Раньше эта история была для нее лишь сухим материалом лекций и архивных справок. Теперь в этой холодной стране, среди этих гранитных набережных, рос ее ребенок. Михаил Романович Воронецкий. И она поклялась себе, что никакие вихри безумия не посмеют сломать его будущее и разрушить этот дом.

Дверь библиотеки бесшумно отворилась.

Степанида в свежем белом переднике неслышно подошла к креслу, низко поклонилась и приняла засыпающего мальчика на руки, осторожно завернув его ножки в фланелевую пеленку. Диана проводила сына долгим нежным взглядом, пока горничная не скрылась в детской половине, после чего выпрямилась в кресле, мягко проведя ладонями по подолу своего темно-вишневого шерстяного платья. Лицо ее в ту же секунду преобразилось, возвращая себе знакомое выражение предельной собранности и ледяного спокойствия.

Из малой канцелярии быстрым, тяжелым шагом вошел Роман.

За ним следовал товарищ прокурора окружного суда Анатолий Федорович Кони. Молодой юрист выглядел осунувшимся, его сюртук был застегнут на все пуговицы, бледное лицо с тонкими чертами казалось серым от глубокого переутомления, а в горящих темных глазах сквозила неподдельная тревога. В руках Кони сжимал объемистый сафьяновый портфель с серебряными замками. Роман подошел к столу, на ходу расстегивая тяжелый форменный сюртук шестого класса, в петлице которого тускло поблескивал орден Святого Владимира. Он повернулся к жене, и по его суровому напряженному взгляду Диана мгновенно поняла, что стряслось нечто из ряда вон выходящее.

- Анатолий Федорович прибыл прямо из министерства. - Негромко произнес Воронецкий, выдвигая для юриста тяжелое ясеневое кресло. - Обстановка накалилась до предела. Старый двор пошел ва-банк.

Кони опустился в кресло, положил портфель на колени и судорожно провел тонкой ладонью по высокому лбу.

- Аглая Платоновна, благодетельница моя, простите, что нарушаю ваш семейный покой в столь поздний час. - Заговорил он своим выразительным, глубоким голосом, в котором звенела неподдельная горечь. - Но медлить более нельзя ни единого часа. Сегодня в половине пятого государь на тайном совещании в Зимнем дворце подписал особое предписание. Вся полнота следственной власти по делам о государственной измене и тайных обществах отныне изымается из ведения судебных следователей и передается шефу жандармов графу Шувалову.

Диана даже не шелохнулась, лишь ее темные брови чуть сошлись к переносице.

- Административный произвол вместо гласного процесса. Они решили растоптать судебные уставы шестьдесят четвертого года при первом же удобном поводе?

- Хуже, неизмеримо хуже, сударыня! - Кони нервно подался вперед, сжимая тонкие пальцы в замок. - Судебная палата фактически отстранена от надзора. Введена норма предварительного заключения на неопределенный срок без предъявления обвинения. По всей Литейной и Васильевской частям с полуночи начинаются повальные ночные обыски. Но главное острие удара направлено вовсе не на безусых студентов с их нелепыми листками. Удар наносится по нашей партии. По кружку великого князя и этому дому.

Роман подошел к камину, с силой опершись кулаком о мраморную полку. Желваки на его скулах ходили ходуном.

- Граф Адлерберг и министр внутренних дел Тимашев вчера лично вручили государю подробную записку Третьего отделения. В ней черным по белому утверждается, будто наш салон на Сергиевской улице является тайным штабом либеральной крамолы. Нас обвиняют в том, что мы потворствуем развалу сословных устоев, проталкиваем разрушительный Фабричный устав, а главное, финансируем революционное брожение через купеческие гильдии старообрядцев.

Диана медленно поднялась из кресла, подошла к столу и налила из хрустального графина немного студеной воды. Ее рука была абсолютно твердой. Ни единая капля не пролилась на зеленое сукно столешницы. Она сделала маленький глоток, ощущая, как знакомый холодок стратегического азарта разгоняет кровь по жилам.

- Каковы их вещественные доказательства, Роман? Граф Шувалов человек осторожный, он не пошел бы к государю с пустой сплетней из светских курилен. На чем они строят обвинение?

Кони раскрыл портфель, извлек тонкий лист серой бумаги с синим полицейским штемпелем и бережно положил его перед Дианой.

- Вот протокол вчерашнего задержания на Васильевском острове. На явочной квартире за Малым проспектом жандармский ротмистр перехватил двух студентов Медико-хирургической академии. При них обнаружены тюки с женевскими изданиями Бакунина и типографский станок. Но при обыске в подкладке сюртука одного из них найдены вексельные расписки на четыре тысячи рублей, выданные Санкт-Петербургским коммерческим банком. А поручителем по этим распискам числится торговый дом Василия Федуловича Громова.

В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием дров в печи.

Роман тяжело взглянул на жену.

- Ты понимаешь, что это значит? Они берут старика Громова за горло. Если купца обвинят в финансировании государственных преступников, все его имущество будет опечатано до окончания следствия. Фабричный синдикат, державший поставки хлопка и металла, рухнет в один день. Купечество в ужасе отшатнется от нас. А если жандармы выбьют из напуганных мальчишек показания, будто эти деньги предназначались для создания боевых дружин по наущению чиновников из окружения цесаревича, наш союз с Аничковым двором будет разорван бесповоротно. Государь никогда не простит сыну связей с бунтовщиками.

Диана опустила глаза на протокол, ее взгляд скользнул по кривым строкам допроса, по фамилиям задержанных и номерам векселей. Для юриста девятнадцатого века это выглядело безупречной смертоносной уликой, за которой маячили казематы Петропавловской крепости и сибирская каторга. Но для нее, прошедшей через горнило сложнейших корпоративных войн и заказных информационных кампаний нового времени, эта бумага была шита белыми нитками. Она подняла голову, и на ее губах появилась едва заметная, холодная усмешка.

- Скажите мне, Анатолий Федорович, кто из жандармских чинов руководил ночной облавой на Васильевском?

- Полковник Новицкий. - Отозвался Кони, с удивлением глядя на спокойствие хозяйки дома. - Личный порученец графа Шувалова. Человек тщеславный, жестокий, готовый идти по трупам ради флигель-адъютантского вензеля.