- Каков голос, господа! - Звонко воскликнула Мария Федоровна, принимая мокрого младенца из рук священника в тончайшую белую шелковую крыжму, расшитую золотыми вензелями. - Настоящий гвардейский командир растет! Саша непременно должен записать его в списки лейб-гвардии Преображенского полка прямо с сегодняшнего дня!
Отец Иоанн возложил на грудь ребенка тяжелый золотой нательный крест на цепочке, личный дар великой княгини, и помазал лоб, очи, ноздри и уста младенца святым миром.
- Печать дара Духа Святаго, аминь.
Когда обряд завершился, протоиерей подошел к дверям библиотеки, осенил Диану крестным знамением, благословил ее на скорое выздоровление и напомнил, что по истечении сорока дней ждет их с супругом в церкви Святого Пантелеймона для чтения очистительной молитвы и торжественного воцерковления младенца. Сразу вслед за ним в комнату вошла великая княгиня, сама бережно неся на руках спеленутого Михаила, и передала его матери с той теплой простотой, которая делала датскую принцессу столь искренне любимой всеми, кто знал ее близко.
- Возьми своего воина, Аглая. - Нежно прошептала цесаревна, целуя Диану в обе щеки. - Ты подарила империи честного гражданина, а нам верного защитника. Пусть пресвятая дева хранит ваш кров отныне и во веки веков.
Диана приняла тежелый теплый сверток, прижав сына к своей груди. Маленький Михаил мгновенно затих, уткнувшись круглым носиком в материнский шелк, узнав родной запах и мерный стук сердца, убаюкивавший его долгие месяцы под ребрами. Сзади к Диане подошел Роман. Его широкая рука легла ей на талию, прижимая жену и сына к своей груди в единое нерушимое целое. Гости дружно подняли хрустальные бокалы с искристым цимлянским вином. Старик Громов, выступив вперед, поднял свой кубок и степенно поклонился молодой чете:
- За здравие раба Божия Михаила! Да укрепит господь кости его во славу земли русской да на радость родителям! Многая лета дому Воронецких!
- Многая лета! - Грянул хор голосов сенаторов, купцов и генералов, раскатившись под лепными сводами старого особняка.
К восьми часам вечера праздничный шум утих. Гости разъехались, овеянные теплом искреннего торжества, оставив в гостиной горы серебряной посуды, букеты белых оранжерейных роз и подношения, занявшие весь длинный дубовый стол в столовой. В доме на Сергиевской воцарился благословенный вечерний покой. В детской комнате, устроенной рядом со спальней, в резной дубовой колыбели работы громовских умельцев, тихо посапывал на мягких лебяжьих перинах маленький Михаил. Возле колыбели в низком кресле сидела молодая кормилица Дарья, здоровая и румяная тверская крестьянка, выписанная из ярославских вотчин по строжайшему выбору доктора Феноменова. Диана, вопреки всем дворянским предписаниям эпохи, настояла на том, чтобы прикладывать сына к груди самостоятельно, но доктор и Роман категорически потребовали иметь в доме опытную кормилицу на случай неотложных государственных вызовов и ночной усталости хозяйки.
Диана стояла у колыбели, глядя на мерное дыхание ребенка. Ее лицо было спокойным, но в глубине темных глаз застыла новая, стальная решимость. Она знала историю наперед. Знала, что через несколько лет этот внешне мирный, сонный Петербург содрогнется от первых бомб народовольцев. Знала, что реформы захлебнутся в крови, что великий государь Александр II примет мученический венец на набережной Екатерининского канала, а ее цесаревичу Александру Александровичу предстоит железной рукой вытаскивать империю из хаоса революционного террора. Прежде это была чужая история, прочитанная в пыльных университетских монографиях. Теперь эта история стала судьбой ее сына. Она не позволит смуте разрушить этот мир.
Роман вошел в детскую неслышно, подошел к жене сзади и мягко привлек ее к себе за плечи. Они стояли молча, глядя на спящего первенца в неверном золотистом свете лампады. За окнами особняка на Сергиевской улице сгущалась синяя петербургская весенняя ночь. Над Невой медленно гасла полоса холодного заката, предвещая скорое наступление поры белых ночей. Роман опустил голову, прижавшись губами к ее виску, и прошептал едва слышно:
- Спасибо тебе за сына, Диана. Теперь этот дом бессмертен.
Она повернулась в кольце его сильных рук, подняла руку и коснулась пальцами шрама на его скуле, отвечая с той спокойной, несокрушимой уверенностью, которая когда-то заставила его поверить в невозможное:
- Наш дом только начинает жить, Роман. И мы научим его побеждать.
------------
Историческая справка. В дворянской и состоятельной купеческой среде Петербурга второй половины XIX века таинство крещения почти всегда совершалось на дому, в парадных залах или гостиных, куда приглашался приходской причт со всей необходимой утварью и привозной купелью. Это делалось ради сбережения новорожденных от сырости и сквозняков нетопленых каменных храмов, а также требовалось правилами придворного этикета, если восприемниками выступали особы Императорской Фамилии. По церковному уставу мать не присутствовала при самом погружении в купель, оставаясь в соседней комнате до завершения обряда, а торжественное воцерковление младенца в приходском храме совершалось по истечении сорока дней после родов.
Глава двадцать четвертая. Первые зарницы.
Октябрь семьдесят третьего года на берега Невы вместо привычных промозглых дождей принёс поздние осенние туманы и серое, почти монохромное в глазах Дианы, ненастье. С Финского залива день за днем ползли низкие серые тучи, скрывая золоченый шпиль Адмиралтейства и укутывая Литейную часть ледяной водяной пылью. Нева потемнела, вздулась у гранитных спусков мутной пеной, срывая просмоленные деревянные сходни у пристаней и грозя столице скорым осенним наводнением. Воздух над городом был пропитан сыростью, удушливым фабричным дымом, приносимым с Выборгской стороны, и едким запахом мокрого каменного угля.
На перекрестках Невского, Владимирского и Литейного проспектов все чаще замирали конные жандармские разъезды. Всадники в длинных темно-синих шинелях сидели в седлах неподвижно, из-под надвинутых фуражек исподлобья разглядывая редких прохожих. В воздухе Петербурга больше не чувствовалось прежней беззаботной легкости пореформенного десятилетия. Та эпоха, когда общество искренне верило, что обновленные судебные уставы, земские управы и освобождение крестьян решат вековые беды державы в единый миг, бесповоротно уходила в прошлое. Страна вползала в новую, смутную полосу своего бытия.
Из Саратовской, Самарской и Воронежской губерний в канцелярии Министерства внутренних дел одна за другой летели тревожные депеши, в которых сообщалось о неслыханном доселе поветрии среди дворянской и разночинной молодежи. Сотни студентов, молодых помещиков, курсисток и гимназистов бросали лекционные залы, срывали с себя форменные тужурки, облачались в серые крестьянские армяки и смазные сапоги, расходились по деревням и волостям с холщовыми сумами, набитыми дешевыми прокламациями. Они шли учить мужика бунту, верили в близкое царство всеобщей правды и отрицали все основы государственного порядка. "Хождение в народ", о котором еще весной безобидно и полушепотом спорили в столичных литературных гостиных, на глазах превращалось в слепую стихийную лавину. Старый сыскной аппарат империи, привыкший ловить лишь явных фальшивомонетчиков или преследовать беглых крепостных, в растерянности бил в набат, не понимая, как бороться с ядом, поразившим детей почтеннейших генералов и тайных советников.
В доме Воронецких на Сергиевской улице с наступлением осенних сумерек царила особенная, настороженная тишина. За прошедшие три года двухэтажный каменный особняк на Литейной прочно утвердился в тайной табели о рангах столицы. Он стал признанной цитаделью, где за массивными дубовыми дверями выковывались важнейшие государственные решения молодой партии, но теперь этой цитадели приходилось держать глухую оборону по всему периметру.
Внизу, в привратницкой возле парадного входа, старый унтер-офицер Севского полка Еремей Савельев лично проверял визитные билеты всех прибывающих экипажей. Бывший солдат суровым взглядом буравил каждого просителя, не спуская глаз с мостовой, где в мокром полумраке все чаще мелькали подозрительные фигуры в потертых пальто, с надвинутыми на лоб картузами и воспаленными глазами недоучившихся студентов. Сын его, истопник Пантелей, каждую ночь обходил с фонарем внутренний двор и глухие службы, проверяя тяжелые засовы на амбарах и спуская с цепей двух свирепых меделянских псов. Защита дома работала безупречно, без единого лишнего слова, как слаженный часовой механизм.
