У подъезда двухэтажного каменного особняка на Сергиевской улице стояли легкие офицерские дрожки. Возле гранитных тумб замер отставной истопник Пантелей, поседевший в висках, но все такой же крепкий и молчаливый, как его покойный батюшка Еремей Савельев, упокоившийся несколько лет назад на Волковом кладбище.

В малой библиотеке на втором этаже, где четверть века назад сходились нити первых негласных реформ, было сумрачно и тепло. В угловой изразцовой печи потрескивали сухие березовые поленья, наполняя комнату запахом смолы и старой бумаги. На стенах в массивных дубовых рамах висели парадные портреты: государь Александр Третий в генеральском мундире с личной дарственной надписью Воронецким, великая княгиня Мария Федоровна в датском кружевном уборе и старик Василий Федулович Громов с окладистой бородой, завещавший некогда свои миллионы на фабричные училища и ремесленные стипендии.

Роман Александрович Воронецкий сидел в глубоком кожаном кресле у камина.

Годы взяли свое, но не сломили его кряжистой стати. В свои пятьдесят шесть лет тайный советник, сенатор и член Государственного совета по департаменту законов выглядел человеком из кремня. Густая шевелюра полностью побелела, на висках легло морозное серебро, вокруг глаз залегли глубокие складки от бесконечных бдений над кодексами империи, но взгляд темных глаз оставался тем же цепким, опасным и властным. На лацкане его строгого сюртука белела звезда ордена Белого Орла, пожалованная покойным монархом за введение полного фабричного кодекса и института фабричных инспекторов.

Рядом с ним на шелковом диване сидела Диана. Время словно заключило с этой женщиной негласное перемирие. Ей было за сорок, но в ее точеном лице, в безупречной прямой осанке и глубоком, чистом взгляде темных глаз по-прежнему угадывалась та гордая непостижимая для столичного света тайна, которую она принесла с собой из далекого будущего. На ней было закрытое траурное платье из черного крепа с глухим воротничком, на шее мерцала скромная жемчужная нить. Она не красила волос, в которых серебрились редкие тонкие нити, но в каждом ее движении сквозила та спокойная царственность, перед которой склоняли головы министры нового царствования.

Дом на Сергиевской давно перестал быть тихим убежищем двоих. За прошедшие два десятилетия он наполнился детскими голосами, топотом шагов по лестницам, звоном рояля и той многолюдной семейной полнотой, которая для русского дворянства была естественной нормой жизни.

Вслед за первенцем Михаилом, рожденным в бурный семьдесят третий год, бог дал им еще троих. В семьдесят шестом, в канун Балканской войны, на свет появилась Софья, унаследовавшая от матери тонкий математический ум, насмешливый взгляд и нежелание мириться с сословным женским затворничеством. Ныне двадцатилетняя Софья уже блестяще окончила историко-филологическое отделение Бестужевских высших женских курсов, курируемых самой Марией Федоровной, и вела статистические отчеты по благотворительным ведомствам столицы. В восемьдесят первом родился Павел, пошедший в отцовскую юридическую породу, вдумчивый гимназист старших классов при Императорском училище правоведения. А самой младшей, любимице всего дома, тринадцатилетней Машеньке, крестнице государыни, еще только предстояло учиться в Смольном институте.

Сейчас в библиотеке перед родителями стояли старшие. Штабс-ротмистр лейб-гвардии Преображенского полка Михаил Романович Воронецкий только что прибыл из Царского Села. Высокий, широкоплечий, унаследовавший от отца тяжелый волевой подбородок и размах плеч, а от матери редкую живость мысли, математическую точность речи и пронзительный взгляд темных глаз, двадцатиоднолетний офицер держал под мышкой парадную каску с золотым двуглавым орлом. Рядом с ним стояла Софья в строгом темном платье курсистки, с гладко зачесанными темными волосами, с тревогой вглядываясь в лицо отца.

- Матушка, батюшка. - Негромко произнес Михаил, и его глубокий, чистый басок заполнил комнату. - Из Ливадии получена последняя депеша. Вдовствующая государыня Мария Федоровна держится с христианским смирением, но убита горем. Завтра гроб прибывает на Николаевский вокзал. Нашему полку поручено нести караул у катафалка в Петропавловском соборе.

Роман Александрович медленно поднял голову, посмотрев на старшего сына долгим, тяжелым взглядом.

- Великий государь был, Миша. Глыба. Держал на своих плечах мир. Мы с твоей матерью знали его еще великим князем, когда этот дом только обустраивался, а за каждым нашим шагом следили шпионы Третьего отделения. Мы вместе с ним ломали вековое бесправие фабричных рабочих, строили русские железные дороги и гнали взашей казнокрадов. Теперь на престол восходит Николай Александрович. Век двадцатый стучится в ворота, и каким он будет, бог весть.

Михаил подошел к креслу отца, с почтительной сыновней любовью опустив руку на его плечо:

- В полку говорят разное, батюшка. Молодые офицеры ждут перемен, поговаривают о конституции, о войне с Японией за маньчжурские концессии, о студенческих кружках. Наш шеф, великий князь Владимир Александрович, мрачен, как туча. Он считает, что без крутых мер столицу не удержать.

- Владимир Александрович судит по старым меркам. - Тихо, но отчетливо вмешалась Софья, подойдя ближе к матери и опустившись на пуф у ее ног. - На курсах только и разговоров, что о забастовках на Путиловском. Студенты собирают кассы для ссыльных. Если власть снова начнет отвечать на фабричные стачки жандармскими нагайками, молодежь пойдет за бомбистами, как двадцать лет назад.

Диана медленно положила руку на плечо дочери, подняла глаза на сына и мягко улыбнулась той особенной, мудрой улыбкой, в которой сливались опыт двух цивилизаций.

- Сила власти, дети мои, никогда не измерялась количеством штыков на площадях, - Се голос прозвучал тихо, но каждое слово падало в тишину библиотеки с весомостью чеканной монеты. - Твой крестный отец, государь Александр, потому и правил без единой капли крови подданных, что умел слышать свой народ и опирался на честный закон, а не на жандармские капризы. Помни это, Михаил, когда наденешь полковничьи эполеты. И ты помни, Сонечка, когда готовишь земские отчеты. Любая пуля, пущенная в собственного рабочего или крестьянина, через много лет возвращается в сердце империи.

Офицер замер, глядя на мать с тем глубоким, почти благоговейным почтением, с которым к ней относились все, кто переступал порог дома на Сергиевской.

- Я помню ваши уроки, матушка. И помню, чье имя ношу. Мы в полку создали фонд взаимопомощи для семей нижних чинов по образцу наших нарвских мануфактур. Солдаты верят нам, потому что видят справедливость.

- Ступай, сынок. - Роман сжал сильную руку сына своей широкой ладонью. - Служи престолу прямо, закону не изменяй, а мать и сестер береги пуще ока, коли меня не станет.

- До этого далеко, батюшка! - Улыбнулся молодой Воронецкий, склонившись к руке матери и прижавшись губами к ее тонким пальцам. - Честь имею откланяться. До развода караулов остался час.

Софья поднялась вслед за братом:

- Я провожу Мишу и пойду к Павлу, проверю его латынь.

Когда звон шпор Михаила и легкие шаги Софьи затихли на парадной лестнице, а со двора донесся глухой перестук копыт дрожек, в библиотеке снова воцарилась глубокая, святая тишина старого дома. Снизу, из классной комнаты первого этажа, еле слышно донеслись звуки гамм на фортепиано. Учительница повторяла урок с маленькой Машей.

Роман поднялся с кресла, подошел к дивану и сел рядом с Дианой, осторожно обняв ее за плечи и прижав к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая знакомый, размеренный стук его сильного сердца.

За двойными окнами особняка на Сергиевской улице сгущались холодные петербургские сумерки. Петербург зажигал первые электрические фонари, на улицах звенели первые конки, в лабораториях и на заводах ковалось оружие нового, беспощадного двадцатого века. Где-то впереди лежали русско-японская трагедия, Кровавое воскресенье, пожар семнадцатого года и гибель старой империи. Но здесь, в сердце этой каменной цитадели, выстроенной посреди холодных болот на твердыне любви, разума и непоколебимого долга, они знали: их жизнь была прожита не напрасно.