Глава 23. Материнство под прицелом.

Апрель семьдесят третьего года принес на берега Невы запоздалую, ломкую весну. Лед на реке тронулся лишь на Страстной седмице, вздымаясь у быков Николаевского моста синими ноздреватыми торосами, кроша деревянные сходни и наполняя туманный невский воздух гулким пушечным треском. По Литейной части ползли сырые промозглые ветры с Ладоги, разбиваясь о глухие фасады каменных особняков, срывая капель с жестяных водостоков и высушивая полосы мерзлого булыжника на перекрестках.

В доме Воронецких на Сергиевской улице со среды установилась строгая, настороженная тишина, похожая на затишье перед штурмом крепости. Прислуга ступала по коврам в войлочных туфлях, стараясь не скрипеть половицами. Громогласный старик Еремей Савельев лично смазал гусиным салом все дверные петли в доме, запер тяжелые чугунные ворота на глухой ночной засов и выставил своего сына Пантелея у парадного крыльца с наказом не пускать ни единой живой души, кроме доктора и нарочных из Аничкова дворца. Даже свирепых сторожевых псов увели на дальний конец конюшенного двора, чтобы их хриплый лай не тревожил покой второго этажа.

Для родов Диана категорически отказалась занять парадную спальню с шелковыми обоями и тяжелым альковом, где пыль въедалась в бархатные драпировки. По ее личному, непререкаемому приказу, повергшему старую кухарку Марфу в глубокое суеверное недоумение, была подготовлена угловая комната окнами в тихий заснеженный сад. Оттуда безжалостно вынесли тяжелые шерстяные ковры, сняли многослойные суконные портьеры, заменив их простым белым холстом, а гладкие дубовые полы вымыли горячей водой с карболовым мылом. Степанида под руководством хозяйки прокипятила в огромных медных котлах горы тончайшего голландского полотна, простыней и бинтов, после чего их тщательно просушили на раскаленных чугунных сковородах и заперли в чистый ясеневый сундук.

Диана знала то, о чем петербургская медицина начала семидесятых годов только робко спорила на страницах ученых журналов. Не темные грехи, не сглаз и не простудный воздух убивали молодых матерей в дворянских гнездах, а грязь на руках почтенных профессоров и нечистое белье, хранившее бациллы родильной горячки. Она была политтехнологом из двадцать первого века, но основы антисептики и законы микробиологии помнила твердо, как таблицу умножения. В этом чужом, холодном веке она не имела права рисковать жизнью ради сословных предрассудков.

В субботу на Светлой неделе схватки, начавшиеся накануне к вечеру слабыми ноющими волнами в пояснице, перешли в затяжной, изнуряющий приступ.

Диана полулежала на широкой деревянной кушетке, застеленной белоснежной льняной простыней. На ней была свободная батистовая сорочка без кружев и пуговиц, темные густые волосы были заплетены в две косы, лежавшие по обе стороны бледного, влажного от испарины лица. Каждый приступ скручивал ее тело раскаленным железным обручем, заставляя судорожно впиваться пальцами в края матраса, но она не позволяла себе кричать и лишь глухо, прерывисто выдыхала сквозь плотно сжатые зубы, считая секунды и мысленно проговаривая правильные дыхательные циклы, о которых узнала еще в прежней жизни.

Возле кушетки хлопотала присланная великой княгиней дипломированная акушерка первого разряда Прасковья Игнатьевна, сухопарая пятидесятилетняя женщина со строгим лицом и золотыми очками на кончике носа. Она окончила Санкт-Петербургский повивальный институт, принимала роды у знатнейших дам столицы и поначалу восприняла требования хозяйки мыть руки спиртом и варить простыни в щелоке как барскую причуду. Однако видя то поразительное, несгибаемое мужество, с которым молодая дворянка переносила мучительные схватки, не впадая в бабью истерику и не требуя знахарок, прониклась к роженице уважением.

- Потерпите, голубушка Аглая Платоновна, потерпите, матушка. - Мягко приговаривала акушерка, отирая лоб Дианы прохладным платком, смоченным в лавандовой воде. - Дело к концу близится. Головка опускается правильно, плод сильный, сердце стучит ровно, как часы. Господь милостив, к полудню разродительница обрадует господина советника.

В смежной гостиной за двойными дубовыми дверями происходила совсем иная драма. Роман не находил себе места уже восемнадцать часов кряду. Он категорически отказался покинуть второй этаж и уехать в судебную палату. Его форменный сюртук валялся на диване, жилет был расстегнут, галстук сорван, а тяжелые сапоги без устали мерили шагами пространство от камина до запертых дверей родильной комнаты. При каждом глухом стоне, долетавшем из-за полотна, Воронецкий вздрагивал, его лицо серело, а пальцы сжимались в кулаки с такой силой, что белели костяшки. Непобедимый столичный адвокат, крушивший министров и перекраивавший законы империи, сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным перед лицом великой тайны рождения.

В углу гостиной у круглого столика сидел приглашенный профессор Медико-хирургической академии доктор Феноменов, вызванный на случай тяжелых осложнений. Пожилой тучный доктор в безупречном черном сюртуке неторопливо пил крепкий чай с лимоном, аккуратно намазывая яблочное повидло на крендель, и с философским спокойствием старого практика поглядывал на мечущегося чиновника.

- Полноте вам, Роман Александрович, душу рвать и ковер протирать. - Ровным густым басом увещевал профессор, отхлебывая из фарфоровой чашки. - Первые роды у первородящей всегда длятся долго, это физиология, батенька мой, против натуры не пойдешь. Сложение у супруги вашей отменное, таз правильный, Прасковья Игнатьевна баба опытная, сколько лет на этом поприще провела. Ежели потребуется инструмент, я туточки, а покуда не извольте грешить перед господом суетой. Сядьте, выпейте рюмку мадеры, право слово.

- Какая к черту мадера, профессор! - Оборвал его Роман, останавливаясь у самых дверей. - Она страдает там уже сутки! Если с ней хоть что-нибудь случится... если хоть один волосок...

Договорить он не успел. Из-за дверей раздался долгий, сдавленный крик Дианы, перешедший в глубокий, хриплый выдох, а вслед за ним в наступившей внезапной тишине прозвучал тонкий писк новорожденного младенца. Роман замер, словно пораженный молнией. Чашка в руках профессора Феноменова звякнула о блюдце. Доктор быстро отставил чай, снял сюртук, засучил рукава тонкой голландской сорочки и направился к тазу с карболкой, но двери уже приотворились.

На пороге появилась Прасковья Игнатьевна. Ее строгие глаза за золотыми очками сияли неприкрытым, торжествующим светом, а на руках она держала тугой сверток из теплой байки и белого полотна.

- Сын, Роман Александрович! - На всю гостиную возвестила акушерка. - Наследник рода Воронецких! Богатырь на десять фунтов весом, чистый, беленький, крикливый, слава тебе господи и царице небесной!

Воронецкий отшатнулся к стене, судорожно втянув воздух раскрытым ртом. Его широкая грудь ходила ходуном, в глазах блеснули непритворные, горячие слезы, которых этот суровый человек не стыдился перед посторонними.

- Аглая... Что с ней? Жива?

- Жива ваша Аглая Платоновна, в полном разуме и покое. - Тепло улыбнулась женщина, слегка отстраняя его рукой. - Обождите четверть часа, господин советник. Омоем родильницу, переменим простыни, тогда и войдете благословить первенца.

Когда Роману наконец дозволили переступить порог комнаты, в ней царил мягкий, благостный полумрак. Окна были слегка, на один палец, приоткрыты, впуская свежий весенний воздух, напоенный запахом талого снега и набухающих липовых почек. На столике у изголовья кровати горела всего одна свеча под матовым зеленым колпаком, отбрасывая мягкие блики на серебряный оклад венчальной иконы Спаса Вседержителя. Диана лежала на высокой постели, укрытая до груди тонким стеганым одеялом. Она выглядела смертельно уставшей, осунувшейся, с темными тенями под веками, но в ее лице светилась такая глубокая, неземная красота, перед которой меркли все светские идеалы столичных гостиных.

Рядом с ней, в складках одеяла, лежал маленький шевелящийся сверток.