Александр Александрович поднял голову, его взгляд потеплел.

- Это по-русски, Роман Александрович. Это по-государственному. Рабочий человек должен знать, что у него есть заступник в лице монарха, а не только хозяйская палка над головой. Сейчас же еду в Царское Село к батюшке. Сам повезу этот проект.

Великий князь подошел к двери террасы, где стояли Минни и Диана, и с благодарной улыбкой положил свою огромную медвежью ладонь на плечо Дианы.

- Спасибо, Аглая Платоновна. Знаю, чья рука направляла перо нашего законника. Ты настоящий ангел-хранитель нашей семьи. Береги ее, Роман! Такой женщины во всей империи сыскать невозможно.

Диана поклонилась, но в глазах ее снова потемнело. Пол под ногами качнулся, звуки голосов стали глухими и далекими, словно доносились со дна глубокого колодца. Она успела лишь опереться о косяк двери, прежде чем мир окончательно погрузился в плотную, серую мглу.

***

Диана с трудом разлепила отяжелевшие веки. Комната медленно обретала очертания. Она лежала на кушетке в малой гостиной цесаревны; тяжелый корсаж платья был расстегнут, ворот тонкой сорочки распущен, открывая шею и ключицы, чтобы дать доступ воздуху.

Минни сидела на краю дивана, сжимая в руке склянку с нашатырным спиртом и самолично обмахивала ее веером. Возле кушетки стоял пожилой доктор Карелль. Его сухие, удивительно теплые пальцы лежали на запястье Дианы, считая удары пульса по карманным золотым часам с откинутой крышкой. Другой рукой через тонкую ткань белья старик осторожно, почти невесомо надавил на низ ее живота, чуть выше лобка, на мгновение задержав пальцы на плотном, твердом округлом бугорке.

Почувствовав это прикосновение, Диана инстинктивно напряглась и попыталась приподняться:

- Ваше Высочество... что произошло?

- Лежи, голубушка, ради Христа не двигайся! - мягко, но властно удержала ее за плечо великая княгиня, и в глазах Минни уже светилось такое бурное, сияющее торжество, словно она выиграла войну.

Доктор Карелль с легким щелчком захлопнул крышку часов, убрал их в карман шелкового жилета и повернулся к застывшему у дверей Роману. Воронецкий стоял белее мела, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, боясь переступить порог.

- Пульс частый, мягкий, наполнение типическое. - Ровным, суховатым голосом старого диагноста произнес лейб-медик, вытирая пальцы батистовым платком. - Ее Высочество изволила подтвердить мне то, на что вы, Роман Александрович, по мужской своей невнимательности не обращали внимания: утреннюю дурноту последних недель, перемену в лице и задержку регул. Да и дно матки уже отчетливо пальпируется на два пальца.

Доктор повернулся к кушетке и отвесил Диане глубокий, исполненный старинного почтения поклон:

- Так что обморок ваш, сударыня, не от болезни приключился. Вы несомненно в тягости, аккурат около третьего месяца. И плод держится крепко. Но если вы сию же минуту не оставите министерские хлопоты и тряские пролетки, я лично пожалуюсь государю на ваше непослушание. Только покой, крепкий бульон, свежий воздух и никаких потрясений.

Мария Федоровна радостно, по-девичьи всплеснула руками, на ее глазах блеснули чистые слезы.

- Господи, какое счастье! Аглая, милая моя! Я знала, я чувствовала! Целый год эти злые языки в Зимнем распускали сплетни, а теперь пусть захлебнутся своей желчью! Саша вернется из Царского Села, мы немедленно отслужим благодарственный молебен. И запомни, я буду крестной матерью этому младенцу, и никакой архиерей не посмеет мне возразить!

Цесаревна поднялась, махнула рукой доктору и с деликатной европейской чуткостью увлекла старика за собой к выходу.

- Пойдемте, доктор, оставим этих заговорщиков наедине. Им есть о чем поговорить без свидетелей.

Тяжелая дверь тихо закрылась. В комнате повисла благоговейная, хрупкая тишина. Роман медленно, словно ступая по тонкому весеннему льду, подошел к дивану. Он опустился на колени прямо на паркет, не заботясь о пыли на форменных панталонах, и бережно, с величайшей осторожностью взял обе руки Дианы в свои широкие ладони. Его плечи чуть заметно вздрагивали. Он прижал ее пальцы к своим губам, покрывая их горячими, прерывистыми поцелуями.

- Диана... - Его голос сорвался, осип от подступившего к горлу кома. - Господи... Диана моя... Правда ли это?

Она смотрела на этого сильного, несгибаемого мужчину, выигравшего десятки юридических битв и не боявшегося министерских гневов, который сейчас стоял перед ней на коленях, слабый и поверженный величайшим чудом жизни. Вся ее прежняя рациональность, вся расчетливость опытного политтехнолога XXI века, привыкшего держать чувства под стальным замком, рассыпалась в прах. Внутри нее проснулось нечто первобытное, огромное, сметающее любые барьеры между эпохами. Это было не просто продолжение рода. Это был их общий якорь в этой суровой земле.

Диана высвободила руку, запустив пальцы в его густые темные кудри, и тихо, счастливо рассмеялась, смахивая ресницами первую прозрачную слезу.

- Правда, Роман. Чистая правда. Мы так долго строили стены нашей крепости, что совсем забыли заглянуть внутрь.

Воронецкий осторожно, благоговейно положил свою тяжелую ладонь на ее живот, прикрытый тонким муслином платья. Под его пальцами было лишь спокойное, ровное тепло, но ему казалось, что он уже слышит биение новой жизни.

- Я никому не позволю тронуть этот дом. - Выдохнул он ей в колени. — Никаким сенаторам и министрам. Если ради твоего покоя нужно будет сломать весь этот город, я сделаю это не задумываясь.

- Не нужно ничего ломать, мой защитник. Ломать удел слабых. - Тихо ответила она, касаясь губами его лба.

***

Вечером того же дня из Царского Села прискакал личный адъютант цесаревича. Государь Александр II, выслушав страстный доклад сына и ознакомившись с запиской Воронецкого, подписал высочайший манифест. Войскам было приказано не применять оружия против стачечников. В Нарву немедленно выехала правительственная комиссия во главе с прокурором Кони, которая арестовала фабричные гроссбухи и вскрыла чудовищные хищения управляющего Колбе. Барон Кноп был вынужден пойти на безоговорочные уступки, рабочий день был сокращен, штрафы ограничены, а требования ткачей легли в основу исторического проекта Фабричного устава, переданного на рассмотрение Государственного совета. Кровавая трагедия, грозившая взорвать мир в промышленных губерниях, была предотвращена без единого выстрела.

Возвращение на Сергиевскую улицу состоялось поздно ночью в закрытой мягкой карете, двигавшейся медленным, бережным шагом по распоряжению Романа, приказавшего кучеру объезжать малейшие ухабы на тракте. Старый дом встретил их гулким, защитным теплом. Еремей Савельев, предупрежденный тайной запиской, встретил хозяев на крыльце с зажженным фонарем, и на его суровом солдатском лице сияла широкая, непривычная улыбка. Марфа напекла постных пирогов с черникой, а Степанида уже нагрела постель березовыми углями в медной сковороде, готовая исполнять малейшее движение бровей барыни.

Роман лично отнес Диану на руках по парадной лестнице прямо в спальню второго этажа, не позволив ей сделать ни единого шага по ступеням. Она лежала на высокой пуховой постели под шелковым одеялом, глядя на то, как за окном спадает тяжелый августовский зной. С залива наконец подул свежий, прохладный балтийский ветер, зашелестели кроны старых лип в саду, и по подоконнику застучали первые крупные, благодатные капли ночного дождя.

В комнате было полутемно, лишь у изголовья мягко теплилась лампада перед венчальными иконами, подаренными Минни.

Роман сидел на краю кровати, не выпуская ее руки, осторожно поглаживая тонкие пальцы. В его взгляде больше не было прежней холодной тревоги борца. В нем застыла спокойная, несокрушимая сила стража, готового защищать свой очаг до последнего вздоха.

Диана прикрыла глаза, слушая мерный шум дождя и ровное дыхание мужа. Битва за фабричный устав была выиграна. Впереди лежали долгие месяцы ожидания, впереди был грозный семьдесят третий год с его новыми государственными бурями. Но теперь все эти политические вихри казались лишь декорацией перед величайшей тайной, поселившейся в ее теле. Она больше не была одинокой странницей из далекого будущего, заброшенной в холодный гранит чужого века. У нее был дом, у нее был соратник, равный ей по силе духа, и под ее сердцем билась новая жизнь, соединившая в себе две неразрывные эпохи.