Диана слабо улыбнулась, не поднимая головы от его груди.

- Я просто видела, Роман, к чему приводит глухота правителей. Я знаю цену упущенного времени. Когда власть не желает слушать честных людей в гостиных, через двадцать лет с ней начинают говорить бомбами на набережных. Мы должны успеть построить эту плотину до того, как хлынет большая кровь.

Воронецкий нахмурился, в его объятиях прибавилось защитной, ревнивой силы.

- Не хлынет, покуда мы держим закон в руках. Завтра в девять утра я буду в Аничковом. Доклад Лорис-Меликова ляжет на стол наследника вместе с расчетами Громова. Мы будем проводить этот указ через Государственный совет, чего бы нам это ни стоило.

Он осторожно приподнял ее лицо за подбородок, вглядываясь в усталые, родные черты.

- А сейчас оставь империю за порогом. До утра нет ни великих князей, ни генералов, ни судов. Есть только этот дом. И мы с тобой.

Он подхватил ее на руки, легко, словно она была пушинкой, и перенес на широкую постель под пуховое одеяло. Роман прижал ее к себе, и его широкая ладонь, скользнув по тонкому батисту сорочки, на миг задержалась на ее плоском, спокойном животе. Он замер, словно прислушиваясь к тишине, и в его взгляде промелькнула едва уловимая, затаенная грусть.

Целый год со дня венчания. Срок, после которого столичные матроны на балах начинали украдкой разглядывать талии молодых жен, а духовники на исповедях задавали осторожные вопросы.

Диана почувствовала это движение и накрыла его руку своей. Она знала то, чего не знали придворные лекари: тело Аглаи, годами скованное корсетами и пережившее ледяной ад минувших битв, пока лишь приходило в себя. Да и сама Диана, помня законы природы из своего далекого века, пока берегла их хрупкое равновесие, понимая, что в этой войне за реформы она нужна Роману на ногах, а не в постели с токсикозом.

- Всему свое время, Роман. - Тихо, в самые губы шепнула она, отвечая на его невысказанную мысль. - Наш дом только встал на ноги. Сначала мы выстроим для него стены, которые никто не посмеет расшатать.

Воронецкий выдохнул, и морщина на его лбу разгладилась:

— Ты права. Я и сам боюсь... боюсь за тебя пуще жизни. Покуда на Сергиевской неспокойно, ты мой главный советник. А дети... дети придут, когда Бог даст тишину.

В комнате стояла густая, безопасная тишина старого дома на Сергиевской улице. За двойными рамами тихо шумел сырой мартовский ветер, срывая капли с карнизов. Где-то вдали, над спящей столицей, гулко пробили часы Петропавловского собора, отсчитывая минуты нового дня. Впереди были новые грозы, новые битвы за реформы и новые испытания на прочность. Но здесь, за этими глухими каменными стенами, в кольце сильных рук человека, ради которого она бы перевернула саму историю, Диана наконец чувствовала себя дома. Навсегда.

Глава 22. Битва за фабричный устав.

Август семьдесят второго года накрыл столицу тяжелым, парным зноем, исходившим от нагретых гранитных набережных и раскаленных жестяных кровель доходных домов. Вода в каналах цвела густой болотной зеленью, источая гнилостный дух, а над Литейной частью неподвижно висела ночная сизая мгла, пахнущая гарью торфяников и каменноугольной пылью. В этот душный вечер в комнатах второго этажа дома на Сергиевской улице окна были распахнуты настежь, но даже из сада не доносилось ни малейшего дуновения. Тяжелые портьеры висели без движения, а пламя стеариновых свечей в бронзовых канделябрах стояло ровно, словно выточенное из желтого воска.

Диана сидела за ясеневым столом, откинувшись на высокую спинку кресла. Ее пальцы медленно перебирали края разорванного казенного пакета, доставленного из Нарвы с вечерним почтовым поездом. На ней было легкое муслиновое платье пепельного оттенка, свободное в талии, но даже тонкая ткань казалась невыносимо душной. Ее лицо, обычно хранившее спокойную мраморную белизну, осунулось, под темными глазами проступили синеватые тени, выдававшие затяжное, изнуряющее недомогание.

В последние две недели привычный железный ритм ее жизни дал сбой. По утрам к горлу подкатывала внезапная тошнота, заставлявшая судорожно сжимать пальцами край умывального столика, а запах трубочного табака, который Роман курил в малой канцелярии, вызывал резкое головокружение. Она никому не говорила об этом, списывая слабость на столичную духоту и бесконечные ночные бдения над депешами, но внутри уже зарождалось странное, тревожное предчувствие.

Роман шагал по ковру из угла в угол, не находя себе места. Его суконный сюртук был расстегнут, галстук сбит набок, в руке он сжимал телеграмму, отпечатанную на узкой бумажной ленте Морзе. Подойдя к столу, он бросил ленту прямо на разложенные фабричные ведомости.

- В Кренгольме беда, Диана. Пять тысяч ткачей и прядильщиков остановили станки. Фабричный остров оцеплен войсками, эстонский губернатор князь Шаховской затребовал из Петербурга три батальона Красносельского полка с боевыми патронами. Остзейские акционеры кричат об открытом мятеже, а управляющий Колбе требует расстреливать зачинщиков прямо у фабричных ворот.

Диана взяла телеграфную ленту, вчитываясь в короткие рубленые фразы донесения. В ее взгляде не было испуга, лишь привычный аналитический холод, не раз выручавший в самых отчаянных положениях.

- Пять тысяч человек не бросают работу из одной лишь склонности к бунту, Роман. Люди не идут под армейские ружья ради пустой забавы. Что произошло на мануфактуре на самом деле?

Воронецкий тяжело опустился в кресло напротив, проведя ладонью по мокрому от пота лбу.

- Настоящая каторга под прикрытием английских машин. Кренгольмская мануфактура дает треть хлопчатобумажной пряжи всей империи, барон Кноп выстроил там образцовое производство с паровыми двигателями, но порядки установил хуже крепостных. Рабочий день длится четырнадцать часов, с пяти утра до восьми вечера. Малолетних детей от десяти лет заставляют работать в ночные смены при газовом освещении. За малейшую провинность, кашель у станка или опоздание на три минуты налагают драконовские штрафы, доходящие до половины месячного заработка. А все харчи рабочие обязаны брать в фабричной лавке по ценам вдвое выше нарвских, да еще гнилую муку и тухлую солонину.

Диана медленно положила ленту на стол, ее губы тронула горькая усмешка.

- Старая, как мир, схема колониального выжимания соков. Сначала загнать людей в долговую кабалу через собственные лавки, затем обобрать штрафами, а когда терпение лопнет, объявить бунтовщиками и прикрыть грабеж армейскими штыками. И кто заседает в совете директоров этой образцовой мануфактуры?

- Половина остзейского дворянства, сенаторы из старой немецкой партии и родственники министра внутренних дел Тимашева. - Хмуро отозвался Роман. - Они уже доложили государю, что в Нарве начался мятеж, инспирированный швейцарскими эмиссарами и студентами. Если Красносельский полк откроет огонь по безоружной толпе, кровь ляжет несмываемым пятном на всю судебную реформу и на имя наследника. Старый двор спит и видит, как под предлогом фабричных беспорядков ввести военное положение в промышленных губерниях и разогнать молодые суды.

Диана поднялась из-за стола, но внезапный приступ дурноты заставил ее покачнуться. Комната на мгновение поплыла перед глазами, в висках глухо застучало. Она судорожно ухватилась за край ясеневой столешницы, побелев как полотно. Роман вскочил на ноги в единое мгновение, подхватив ее за талию и бережно усадив обратно в кресло. Его лицо исказилось непритворным страхом.

- Диана! Ради всего святого, что с тобой? Ты белее мела. Я пошлю Еремея за доктором, сию же минуту!

- Не смей, Роман, сиди. - Превозмогая слабость, прошептала она, сжимая его широкое запястье ледяными пальцами. - Никаких докторов. Это просто духота. Открой вторую створку шире и подай воды.

Воронецкий бросился к комоду, налил из хрустального графина студеной колодезной воды и поднес стакан к ее губам, придерживая ее голову с той трогательной неуклюжей бережностью, которая всегда поражала ее в этом сильном мужчине. Диана сделала несколько жадных глотков. Дурнота медленно отступила, оставив во рту кислый привкус и странное, пульсирующее тепло в глубине живота. Она взглянула в расширенные от тревоги глаза мужа и слабо покачала головой.