Роман выпрямился, опершись локтями о край стола.

- Военное министерство привыкло мыслить категориями покорения, Михаил Тариелович. Для генерала Милютина край остается театром военных действий, где всякое гражданское послабление выглядит угрозой безопасности империи.

- Но война окончена, черт побери! - Лорис-Меликов с глухим стуком опустил ладонь на дубовое дерево стола, глаза его вспыхнули темным пламенем. - Шамиль умер в прошлом месяце в Медине, прах его упокоился на чужбине. Горцы сложили оружие. Но если мы продолжим держать их под властью казачьих есаулов и комендантов, не знающих местных обычаев и берущих взятки за каждый шаг, мы вырастим новое восстание, которое вспыхнет через десять лет с десятикратной яростью! Краю нужны школы, нужны русские суды, основанные на уважении к их адатам, нужны дороги и торговля. Торговля, господа, усмиряет дикие племена вернее сотни пушек!

Громов, доселе молча пивший чай вприкуску с колотым сахаром, огладил седую бороду и веско кивнул.

- Золотые ваши слова, Михаил Тариелович. Наши купцы в Дербент и Владикавказ с сукном да железом ходят с великой опаской. Не горцев боятся, упаси господь, с горцами завсегда сторговаться можно по совести. Военных застав боятся. Каждому офицеру на перевале поклонись, каждому писарю серебряный рубль сунь, а груз неделю под дождем гниет, пока ревизор соизволит накладную подписать. Какая уж тут торговля, одно разорение для купеческого кармана.

Диана, молча наблюдавшая за беседой, поймала взгляд генерала.

- Граф, Главный штаб не уступит гражданским властям добровольно. - Произнесла она спокойно, и все присутствующие за столом невольно повернули головы в ее сторону. - Для них Кавказ является источником наград, чинов и бесконечных казенных ассигнований, за которые никто строго не отчитывается. До тех пор, пока ваши предложения будут выглядеть как уступка горцам или проявление гуманности, военный министр будет класть их под сукно.

Лорис-Меликов с неподдельным интересом склонил голову, разглядывая молодую хозяйку дома.

- И что же вы предлагаете, Аглая Платоновна? Каким языком говорить с Петербургом, если язык человеческого достоинства здесь не в чести?

- Говорите языком государственной выгоды и целостности границ, граф. - Диана чуть подалась вперед, ее взгляд стал ясным и сосредоточенным. - Покажите государю не обиды туземцев, а пустые траты военного ведомства. Сколько миллионов рублей уходит ежегодно на содержание кавказских гарнизонов в тех уездах, где уже семь лет не раздавалось ни единого выстрела? Представьте проект учреждения Терской и Дагестанской областей не как послабление, а как введение твердого податного обложения и привлечение местного населения к охране южных рубежей империи против турок и англичан. Когда наследник увидит, что ваш план сберегает казне, скажем, три миллиона рублей серебром в год и создает верные престолу туземные полки, он лично сломает сопротивление генералов.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием березовых поленьев в камине. Лорис-Меликов медленно провел рукой по широкому лбу, на его смуглом лице проступило искреннее изумление. Он перевел взгляд с Дианы на молчавшего Воронецкого, затем на Громова.

- Клянусь святым Георгием, Роман Александрович. - Негромко выдохнул граф. - Мне говорили, что вы счастливейший из смертных, но я не представлял меры этого счастья. Ваша супруга за пять минут разложила сложнейший кавказский узел так, как не смогли сделать три комиссии в Сенате за полгода прений.

- Моя супруга обладает редким даром видеть суть явлений за шелухой сословных предрассудков, граф. - С гордостью отозвался Воронецкий, не скрывая теплого блеска в глазах. - И ее совет верен. Завтра же мы с Анатолием Федоровичем поможем вам составить проект положения о гражданском управлении с точки зрения существующего законодательства, а Василий Федулович приложит расчеты купеческих обществ по развитию ярмарочной торговли в Нальчике и Владикавказе. С таким документом наследник пойдет к государю без всяких колебаний.

Кони оживленно закивал, делая быстрые пометки в своей записной книжке.

- Это будет великолепный шаг, господа. Если мы распространим судебную реформу на кавказские земли, хотя бы в виде мировых институтов, мы привяжем этот край к России крепче любых крепостных стен. Закон должен быть един от Белого моря до Каспия.

Беседа потекла стремительно, живо, обретая плоть конкретных формулировок и параграфов. Люди, собравшиеся за этим столом, представляли разные миры. Старообрядец Громов молился по старым книгам и презирал светскую мишуру. Кони верил в торжество писаного права и европейские свободы. Лорис-Меликов оставался слугой государя, привыкшим повелевать силой оружия. Но в этой гостиной, под тихий шелест подаваемых Дианой документов и мерный стук настенных часов, эти разрозненные силы сливались в единый монолит, имя которому было будущее величие страны.

Они работали без устали до полуночи. Были набросаны основные статьи преобразования судов, выверены торговые льготы для восточных купцов и заложены основы той политики, которую спустя годы назовут эпохой доверия верховной власти к обществу. Диана почти не вмешивалась в споры о частностях, но каждый раз, когда разговор грозил зайти в тупик мелких ведомственных разногласий, она одной меткой фразой, одним вопросом возвращала спорщиков к главной стратегической цели.

Когда часы на Сергиевской пробили половину первого ночи, гости начали собираться. Лорис-Меликов прощался долго, удерживая руку Дианы в своих ладонях и глядя на нее с глубоким почтением.

- Вы создали не просто гостеприимный дом, сударыня. - Произнес граф на прощание. - Вы создали кузницу, где выковывается русская государственность. Пока в Петербурге есть этот особняк, у империи остается надежда на мирный путь.

Кони и Громов покинули дом вместе, оживленно споря уже на лестнице о порядке отчуждения земель под новые торговые склады. Тяжелая входная дубовая дверь закрылась. Щелкнул массивный засов старика Еремея. В вестибюле погасили нижние лампы, и по дому разлилась глубокая, благословенная тишина.

Диана поднялась на второй этаж, медленно ступая по коврам. Ноги гудели от усталости, виски ломило от бесконечного напряжения мысли, но внутри нее пела та чистая холодная струна торжества, которую она знала еще по прежней жизни после блестяще проведенных избирательных кампаний. В спальне горел лишь один матовый рожок у туалетного столика. В изразцовой печи догорали серые березовые угли, бросая на дубовый паркет теплые, красноватые отблески. Степанида уже расстелила постель, приготовила свежую ночную сорочку и кувшин с чистой родниковой водой, после чего тихо ушла на половину прислуги.

Диана подошла к трюмо, сняла тяжелые жемчужные серьги и опустила их в бархатный футляр. Ее пальцы потянулись к мелким пуговицам на спине бархатного платья, но расстегнуть глухой воротник не хватило сил. Она уронила руки, устало вздохнув, и посмотрела на свое отражение. На нее смотрела взрослая, бесконечно уверенная в себе женщина с темными, глубокими глазами, в которых больше не было и тени растерянности вчерашней попаданки. Она пустила корни в эту холодную, гранитную почву и стала ее частью.

Сзади подошел Роман. Он снял сюртук, оставшись в тонкой белой льняной сорочке с расстегнутым воротом. Его сильные, широкие руки уверенно и бережно легли на ее спину, пальцы привычно нащупали пуговицы, освобождая шею и плечи от тяжелого бархата. Платье плавно соскользнуло вниз, зашуршав по ковру, следом легла нижняя юбка. Диана осталась в тонкой батистовой сорочке, обнажавшей бледные, усталые плечи. Она повернулась к мужу, уткнувшись лицом в его грудь, пахнущую чистым льном и трубочным табаком.

Роман крепко обнял ее, укрывая своими широкими плечами от всего мира. Его тяжелая рука медленно гладила ее рассыпавшиеся по спине темные волосы.

- Ты сотворила чудо сегодня, Диана. - Глухо произнес он ей в макушку и называя её тем именем, которым она представилась в их первую брачную ночь, когда ей не хотелось лгать даже в самых мелочах мужу. - Лорис-Меликов человек гордый, самолюбивый, он генералов слушать не желает. А к тебе прислушался. Ты видишь этот мир насквозь, моя императрица. Откуда в тебе эта сила?