Старый унтер-офицер спрятал пакет во внутренний карман армейского полушубка:

- Будет исполнено в точности, барыня. Дойдет без задержки.

***

Следующие двое суток держали Петербург в лихорадочном, удушающем оцепенении. Банкирский дом Шредера официально объявил о приостановке платежей. У дверей конторы на Невском собралась огромная толпа встревоженных вкладчиков, среди которых были мелкие чиновники, купцы третьей гильдии, вдовы офицеров. Полицейские разъезды перекрыли подступы к набережной Мойки, жандармы сдерживали напор разъяренных людей, требовавших возврата своих сбережений.

В министерских гостиных чиновники спешно готовили всеподданнейшую записку о необходимости выделить двадцать миллионов рублей из резервов Государственного банка на "поддержание частного кредита", то есть на фактическую оплату чужих спекуляций за счет народа. Старый двор уже потирал руки, рассчитывая использовать биржевую бурю, чтобы окончательно похоронить идеи городского самоуправления и дискредитировать окружение цесаревича.

Но в пятницу утром в столицу прибыл свежий тираж "Московских ведомостей". Передовица Каткова, напечатанная крупным шрифтом на первой полосе, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Факты вывода капиталов за границу, точные суммы дутых векселей и роль сенатора Фитингофа предстали перед читателями со всей беспощадной очевидностью. Газету расхватывали на вокзалах и перекрестках, в Английском клубе на Большой Морской царило гробовое молчание. Сановники читали разоблачение с побелевшими лицами

В тот же день в Зимнем дворце состоялось чрезвычайное совещание Комитета министров под председательством государя Александра II. По правую руку от императора сидел цесаревич Александр Александрович. Перед наследником лежала объемистая папка, подготовленная Романом, такие как судебные запрещения Коммерческого суда на отчуждение имущества правления Либавской дороги, протесты гильдейских старшин и юридически оформленное обязательство купеческого синдиката во главе с Громовым, взявшего на себя бесперебойную выдачу жалованья рабочим.

Разговор за круглым столом шел на пределе напряжения.

Когда министр финансов осторожно заговорил о необходимости казенной ссуды ради спасения "международного авторитета российских кредитных учреждений", цесаревич решительно воспротивился. Наследник поднялся во весь свой исполинский рост, оперся тяжелыми ладонями о стол и твердо заявил:

- Спасать недобросовестных дельцов за счет казны негоже! Наша промышленность держится трудом миллионов людей и честным купеческим капиталом, а не биржевыми махинациями. Если частный банк вел дела нечисто, пусть отвечает всем своим имуществом перед русскими кредиторами по закону!

Александр II внимательно изучил судебные акты, взглянул на лежащую рядом полосу "Московских ведомостей" и наложил резолюцию синими чернилами:

В казенном вспомоществовании частному банку отказать. Назначить правительственную сенаторскую ревизию. Требования отечественных заводчиков и поставщиков обеспечить в законном порядке.

Замысел сословной оппозиции рухнул. Попытка свалить вину за биржевой ажиотаж на реформы и подорвать влияние купечества окончилась сокрушительным провалом. Сенатор Фитингоф, находившийся в Ницце, получил высочайший указ об увольнении со службы без права возвращения к государственным делам, а контора Шредера была опечатана и передана под прямое конкурсное управление судебных приставов.

К вечеру субботы шторм окончательно утих.

Петербург затянуло плотным, холодным осенним туманом. Фонари на Сергиевской улице горели тусклыми желтыми кругами, отражаясь в мокрых гранитных плитах тротуара. Особняк Воронецких стоял спокойный, надежно укрытый от сырого уличного ненастья.

Роман вернулся домой в десятом часу вечера. Он поднялся по лестнице, снял в прихожей тяжелый форменный сюртук и вошел в библиотеку. В угловой изразцовой печи мягко потрескивали березовые поленья, наполняя комнату запахом смолы и сухим, благодатным теплом. На круглом столике перед диваном горела лампа под зеленым абажуром, стоял фарфоровый чайник и две чашки.

Диана сидела в кресле с раскрытой книгой, но при звуке его тяжелых шагов сразу поднялась.

Они молча посмотрели друг на друга. В полумраке библиотеки слова казались излишними. Оба знали, сколько нервов и бессонных часов стоила эта неделя и насколько высока была ставка в этой партии. Роман подошел, положил широкие ладони ей на плечи и прислонился лбом к ее лбу. Он тяжело, с облегчением выдохнул:

- Государь утвердил решение, Диана. Казенных денег Шредеру не дали. Товарищество Громова признано главным распорядителем поставок, заводы продолжают работу без перебоев. Мы выстояли.

Диана обняла его за шею, чувствуя, как отпускает долгое внутреннее напряжение последних дней:

- Я верила, что так и будет, Роман. Когда факты неопровержимы, а за спиной стоит реальное дело, сломать нас не удастся никому.

Воронецкий чуть отстранился, заглянув в ее спокойные темные глаза:

- Катков передал мне с курьером короткую записку. Просил передать искреннее уважение автору записки. Пишет, что давно не встречал столь ясного государственного взгляда на вещи.

Диана с легкой улыбкой покачала головой:

- Передай господину Каткову, что этот автор всецело занят домом на Сергиевской и ни на какие лавры не претендует.

Роман негромко усмехнулся, привлек ее к себе и поцеловал.

За стенами дома шумел ночной петербургский дождь. Семидесятый год подходил к концу, закаляя их союз в новых испытаниях и превращая особняк на Сергиевской в несокрушимую цитадель, готовую встретить любые грядущие бури.

Глава 21. Вторники на Сергиевской.

Зима семьдесят первого года выдалась на редкость мягкой, сырой, с частыми оттепелями и густыми туманами, ползущими с залива по бесконечным линиям петербургских улиц. С крыш доходных домов Литейной части то и дело с глухим стуком срывались тяжелые пласты мокрого снега, шлепаясь в лужи на булыжной мостовой. По набережной Фонтанки двигались вереницы ломовых саней, сменявшиеся экипажами на колесном ходу, ибо промерзлая зимняя колея то и дело обнажала серый гранит мостовых.

В доме Воронецких на Сергиевской к наступлению сумерек уже во всех окнах бельэтажа теплился мягкий, ровный свет матовых ламп. За прошедший год особняк окончательно утвердился в негласной иерархии столичного света как место особенное, непохожее ни на чванливые салоны аристократической Морской улицы, ни на шумные собрания литературной богемы. Здесь не водили хороводов вокруг столичных острословов, не заводили пустых карточных баталий и не сорили деньгами на показную роскошь. Сюда приезжали ради дел, о которых в министерских канцеляриях пока еще опасались говорить вслух, но исход которых неотвратимо определял будущее империи.

Диана стояла у высокого окна большой гостиной, глядя на мерный танец редких мокрых снежинок в свете уличного фонаря. На ней было закрытое вечернее платье из темно-вишневого бархата с длинными узкими рукавами, отороченными тончайшим белым батистом. Никаких кринолинов, давно ушедших в прошлое, лишь мягко спадающие складки плотной ткани, подчеркивающие спокойную грацию ее движений. На шее мерцала скромная жемчужная нить в одну нитку, подарок великой княгини ко дню рождения.

В доме пахло сухим березовым теплом, восковыми свечами и слабым ароматом крепкого кофе, который Марфа уже варила в серебряном кофейнике на кухне.

Роман вошел в гостиную неслышно, ступая в мягких домашних сапогах по персидскому ковру. Он уже сменил парадный вицмундир шестого класса на строгий темно-серый суконный сюртук, в петлице которого скромно белел недавно пожалованный орден Святого Владимира четвертой степени. Женитьба и уверенность в прочности собственного тыла придали его тяжелой фигуре ту степенную монументальность, которая невольно заставляла вытягиваться во фрунт даже старых сенатских секретарей.