Октябрь семидесятого года обрушился на Петербург не промозглыми дождями, а тяжелым, зловещим биржевым угаром. На стрелке Васильевского острова, у подножия тяжелых гранитных колонн здания Биржи, с девяти часов утра гудела плотная, нервная толпа. Там перемешались все. Маклеры в потертых драповых сюртуках, степенные приказчики старообрядческих контор с окладистыми бородами, банкирские агенты с Английской набережной, отставные штабс-капитаны, заложившие последние имения ради пятипроцентных билетов, и светские повесы, игравшие на разнице курсов частных железнодорожных бумаг. Воздух над Невой был пропитан сыростью, трубочным табаком, запахом прелой листвы из Александровского сада и конским навозом от сотен съехавшихся извозчичьих пролеток. Но острее всего в воздухе ощущался страх.

Франко-прусская война, грянувшая в Европе в июле, уже всколыхнула берлинские и парижские кредитные учреждения. Но в Российской империи истинный шторм созревал не на полях сражений под Седаном, а в тиши министерских кабинетов и частных правлений. Лихорадка железнодорожного грюндерства безумной погони за концессиями, казенными гарантиями и легкими дивидендами, охватившая страну на исходе шестидесятых годов дала первые ядовитые всходы. Частные банкирские дома, щедро субсидированные правительством под поручительства сановников, один за другим оказывались колоссальными мыльными пузырями.

***

В доме на Сергиевской улице утро началось задолго до того, как над Литейной частью рассеялась свинцовая ночная мгла. В малой канцелярии на первом этаже горели все три керосиновые лампы под матовыми стеклянными колпаками. Окна, занавешенные плотным сукном, не выпускали наружу ни единого луча света. На длинном ясеневом столе громоздились тяжелые конторские книги в кожаных переплетах, выписки Санкт-Петербургской учетно-ссудной конторы, списки опротестованных векселей и кипы срочных депеш, доставленных ночными курьерами с Варшавского и Николаевского вокзалов.

Диана сидела в глубоком кожаном кресле у края стола, набросив на плечи теплую шаль. На ней было простое утреннее платье из темного кашемира без корсета. Дома, за закрытыми дубовыми дверями, она наотрез отказывалась заковывать себя в жесткие китовые пластины, когда требовалась абсолютная ясность и свобода мыслей. Перед ней остывала чашка крепкого черного кофе, сваренного на спиртовке, а рядом лежал плотный лист почтовой бумаги, исчерченный именами, должностями и четкими стрелками взаимосвязей.

Она не была счетоводом и не собиралась изображать из себя финансового аудитора. Сложные процентные исчисления, таблицы купонных выплат, правила дисконтирования и тонкости вексельного оборота были родной стихией Романа и старшин купеческих гильдий. Диана смотрела на кризис иначе. Для нее, привыкшей в XXI веке к управлению информационными войнами и кризисному реагированию, биржевая паника была не математической задачей, а схваткой человеческих мотивов, амбиций и страхов. Ее интересовало главное: кто запустил падение, кому оно выгодно и какой политический вектор скрывается за экономическим хаосом.

Линии на бумаге вели от Банкирского дома "Шредер, Кноп и Ко" к правлению строящейся Либаво-Роменской железной дороги, а оттуда прямо в департаменты Министерства финансов и сенатские канцелярии.

Роман стоял у высокой изразцовой печи, заложив руки за спину. В утреннем полумраке его фигура в расстегнутом домашнем сюртуке казалась еще монументальнее. На скулах резко играли желваки, под глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей. За последние две недели Воронецкий осунулся: служба в канцелярии цесаревича превратилась в изнурительную ежедневную позиционную войну с чиновниками Кредитной канцелярии. Он подошел к столу, оперся тяжелыми кулаками о край столешницы и бросил перед Дианой несколько исписанных листов синей гербовой бумаги:

- Это не случайная нехватка наличности, Диана. Они сознательно закрыли размен. Громов прислал человека прямо с биржи: Банкирский дом Шредера отказывается принимать к учету трехмесячные векселя Либавской концессии. Ссылаются на франко-прусскую войну, на падение курса в Берлине, на закрытие кредитов во Франкфурте. Но приказчики клянутся, что сам Шредер еще неделю назад начал тайно скупать собственные же обязательства за треть цены через подставных маклеров в Апраксином дворе. Берут казенные субсидии, пускают слух о банкротстве, а звонкую монету уводят за границу. Это чистый грабеж средь бела дня.

Диана медленно сделала глоток горького кофе, не отрывая взгляда от записей мужа:

- Полюбуйся, Роман... Картина ясна до мелочей. Это не торговая неудача. Это умышленный, спланированный крах. Классическая афера: надуть мыльный пузырь за казенный счет, собрать с доверчивых вкладчиков и подрядчиков миллионы рублей, а затем объявить о несостоятельности, спрятав концы в германских банках.

Она постучала кончиком графитового карандаша по строке с фамилиями:

- Кто завизировал казенные поручительства под эти дутые обязательства Либавской дороги? Сенатор Фитингоф перед самым своим поспешным отъездом на лазурные курорты Ниццы. А за спиной Фитингофа стоит весь кружок графа Адлерберга.

Роман помрачнел, глядя на лежащие на столе расчетные ведомости:

- Если Шредер объявит неплатежеспособность и опустит заслонки касс, по цепочке рухнут все купеческие товарищества Литейной и Васильевской частей. У Громова в их обязательствах зависло почти полтора миллиона за поставки уральского рельсового железа. У текстильщиков Морозовых два миллиона за среднеазиатский хлопок. Купцы не смогут рассчитаться по осенним податям, фабрики встанут, рабочим за Нарвской и Выборгской заставами нечем будет платить жалованье перед праздниками.

- И ты полагаешь, это простое совпадение? - Диана подняла на него спокойные, холодные глаза. - Финансы твоя забота, в тонкостях вексельных протестов ты разберешься куда лучше меня. Но я слишком хорошо знаю, как режиссируются заказные кризисы. Взгляни, кому выгодно это разорение. Кому нужнее всего паника на столичных улицах и вой о закрытии фабрик?

Роман вскинул голову, его взгляд стал жестким:

- Старому двору. Адлербергу и его свитским генералам.

- Вот именно. - Тихо подтвердила Диана. - На банк Шредера им глубоко наплевать. Но они спят и видят, как придут к государю в разгар беспорядков со словами "полюбуйтесь, Ваше Величество. Вот плоды вашей городской реформы и доверия мужичьему купечеству. Русские промышленники разорены, казна пуста, на фабриках бунты. Единственное спасение отдать железные дороги и порты остзейским баронам и прусским синдикатам за бесценок, а городское самоуправление свернуть назад, под дворянскую опеку". Они хотят не просто денег а выставить партию цесаревича кучкой безответственных мечтателей и отбросить реформы на десять лет назад.

Воронецкий с досадой швырнул перо на сукно стола, потер переносицу и тяжело выдохнул:

- Подлецы. Чистейшие государственные изменники. Но по букве закона мы завязнем! Пока Коммерческий суд назначит ревизию, пока Сенат утвердит определение о конкурсе, пройдут месяцы. Шредер прикроется статьями об обстоятельствах непреодолимой силы, сошлется на европейскую войну, а у наших купцов склады опечатают за долги уже на будущей неделе. По их правилам, по букве судебного устава, они высушат нас волокитой.

Диана встала, подошла к мужу вплотную и мягко положила ладонь на его напряженное плечо:

- Значит, не играй на их поле, Роман. В судах пусть они ждут тебя сколько угодно. Чиновники сильны только в тишине своих департаментов. Они боятся одного. Когда их махинации выносят на площадь. Если закон неповоротлив, его нужно подтолкнуть извне. Ты готовишь фактуру для государя, а я сделаю так, чтобы завтра об этих цифрах заговорила вся империя.

В дверь канцелярии мерно постучали. На пороге возник Еремей Савельев. Старый солдат держался по струнке, в строгом темном сюртуке без единой складки:

- Ваше благородие. Прибыли. Василий Федулович Громов с выборными старшинами. Ожидают в малой гостиной.