Старик Громов тяжело стукнул кряжистым кулаком по дубовой столешнице так, что звякнули чайные ложки:

- Вот оно! Вот оно, правое дело! Сто лет мы перед ними шапки ломали, миллионы в долг без отдачи совали, а как до дела - "подите прочь, мужичье гильдейское"! Подпишем. Все гильдии подпишем. Завтра же по всей Литейной части старшин соберу!

Разговор затянулся за полночь. Юридические статьи выверялись до запятой, цифры налоговых поступлений перепроверялись по громовским гроссбухам. Диана вела дискуссию жестко и уверенно, мгновенно пресекая купеческую мелочность и направляя их колоссальную финансовую энергию в русло общенациональной стратегии.

Когда последние гости, раскланявшись и поблагодарив хозяев за верность слову, разъехались по своим особнякам на Васильевском и Выборгской стороне, городские часы на Думе пробили два часа ночи. В особняке на Сергиевской воцарилась глухая, долгожданная тишина. Роман стоял в пустой гостиной у окна, глядя на темные силуэты саней, увозивших купцов по заснеженной улице. Он выглядел измотанным, но в глубине его глаз горело то холодное торжество, которое испытывает полководец после выигранного генерального сражения.

Диана подошла к нему, бесшумно ступая по паркету. Ее шелковый изумрудный подол мягко скользил по ковру. Она положила руку на его плечо:

- Устал?

Воронецкий повернулся, обнял ее за талию и прижал к себе. Его лицо уткнулось в изгиб ее шеи. Он глубоко, прерывисто вдохнул:

- С ума сойти... Один день, Диана. Всего один день. В три часа цесаревна, в восем миллионщики староверы. Если бы мне кто-то сказал три года назад в ярославской глуши, что я буду сидеть в собственном доме на Сергиевской и кроить бюджет Российской империи под руку с будущим царем... я счел бы его безумцем.

- Ты не безумец, Роман. - тихо ответила она, перебирая его жесткие темные волосы на затылке. - Ты просто делаешь то, для чего был рожден. А теперь нам обоим нужно смыть с себя этот бесконечный день. И всю эту сословную пыль.

Роман поднял голову, и в его взгляде вспыхнула лукавая, опасная искра:

- Пантелей еще в полночь березовые дрова в каменку подбросил. Баня готова. Настоящая, по-нашему. Пойдешь? Или дворянская спесь не велит?

Диана усмехнулась той свободной, дерзкой усмешкой, которой так боялись ее противники:

- Дворянская спесь, коллежский советник, осталась в покоях Аничкова дворца. Веди.

Мыльня, выстроенная громовскими плотниками на заднем дворе особняка, представляла собой бревенчатое строение из вековых смолистых лиственниц, скрытое от посторонних глаз глухим глухим забором и густыми кустами сирени. Внутри пахло березовым дымом, распаренным листом, свежей стружкой и сухой луговой мятой, пучки которой висели под потолком предбанника.

Здесь не было привычного Диане электрического света будущего и не было парадного блеска дворцовых люстр. Лишь на широкой полке мерцал толстый огарок восковой свечи в глиняном подсвечнике, отбрасывая мягкие, колеблющиеся тени на гладко оструганные золотистые бревна сруба, да из каменки, сложенной из тяжелых гранитных валунов, сквозь чугунную дверцу пробивался багровый, раскаленный жар. За маленьким запотевшим оконцем белел чистый мартовский снег, подчеркивая совершенную, глухую защищенность этого деревянного ковчега.

Они разделись в предбаннике, сбросив последние атрибуты светского маскарада: ее изумрудный шелк, его мундирные сукна, сорочки, крючки и корсеты. В парную они вошли завернутыми в широкие простыни из грубого, но мягкого небеленого домотканого холста.

Густой, влажный, бархатный пар окутал их с порога. Воздух был горячим, плотным, напоенным ароматом смолы и можжевельника, но дышалось удивительно легко. Жар мгновенно проник под кожу, выгоняя накопившуюся за недели усталость, смывая холод казенных бумаг и напряжение светских масок. Они сели на широком дубовом полке напротив друг друга.

Восковая свеча за перегородкой и багровые отсветы каменки рисовали на их телах мягкие контуры, превращая пространство парной в старинную, живую картину.

Диана сидела, прислонившись спиной к теплому лежаку. Ее длинные темные волосы были совершенно распущены. Ияжелые, мокрые от пара пряди змеились по плечам, ключицам и влажной коже, темными ручьями спускаясь к груди. В этом полумраке ее лицо казалось юным, очищенным от всех эпох и тревог.

Простыня из плотного белого льна целомудренно закрывала грудь и тело, но Диана, верная своей свободной натуре женщины нового века, не упустила случая слегка подразнить этого грозного хозяина дома. Полотно простыни на ее бедрах нарочито небрежно распахнулось, открывая взору длинные, стройные, золотистые в свете печи ноги. Она согнула одно колено, поставив пятку на край полка, демонстрируя безупречную линию щиколотки и округлость бедра. Влажная кожа блестела мелкими капельками испарины, переливаясь в теплых отблесках огня.

Роман сидел напротив нее, сбросив край своей простыни на бедра, обнажив мощный рельефный торс бойца. Широкие плечи, стальные мышцы груди, он выглядел древним славянским воином, сбросившим оковы европейского платья. Его взгляд скользнул по ее мокрым волосам, опустился к ключицам и замер на открытых ногах. В глубине его темных глаз вспыхнуло то не знающее сомнений пламя, которое Диана уже научилась безошибочно читать.

Он медленно подался вперед. Его широкая, мозолистая ладонь — горячая, источающая силу — легла прямо на ее обнаженное колено. Жест был абсолютно хозяйским, собственническим, властным, и в то же время исполненным такой трепетной бережности, от которой у Дианы перехватило дыхание. Пальцы Романа медленно, не торопясь, сжали ее колено, скользнули чуть выше по бедру, оставляя на влажной коже огненный след. Они смотрели друг другу в глаза сквозь клубы мягкого березового пара.

Здесь не было законов Российской империи, сословных различий, купцов и сенаторов. Не было даже дистанции в полтора века. Остались только мужчина и женщина, скрепившие свой союз не на бумаге, а в крови и огне борьбы.

- Ты неисправима, Диана. - Негромко произнес Роман. Его голос прозвучал низко, хрипло, раскатываясь под низким бревенчатым потолком. - Даже в бане ведешь свою войну.

- Я не веду войну, мой советник. - Отозвалась она, слегка наклонив голову, и влажная прядь волос соскользнула на ее обнаженное плечо. - На этой территории боевые действия завершены. Капитуляция принята.

- Чья капитуляция? - Усмехнулся он, и его пальцы на ее ноге сжались чуть крепче, притягивая ее ближе к себе.

- Обоюдная, Роман. - Диана подалась навстречу, опустив ладонь на его мокрое горячее плечо. - Мы оба в плену. И выхода из этой крепости нет.

Роман резко выдохнул, перехватил ее за талию и единым мощным движением притянул к себе на колени. Белый холст простыней окончательно соскользнул на дубовый полок. Влажное тепло их тел слилось воедино, стирая последние границы между прошлым и настоящим. Его губы нашли ее губы жадно, требовательно, с той всепоглощающей страстью, которую больше не нужно было прятать от чужих глаз. Диана обняла его за шею, зарывшись пальцами в мокрые темные кудри, чувствуя, как под ее ладонями бешено колотится его сильное сердце.

За бревенчатыми стенами мыльни тихо шумел мартовский петербургский ветер, раскачивая ветви старых лип в саду на Сергиевской.

----------------

Омма́ж(от фр. hommage - дань уважения, признательность)жест почтения, сознательная отсылка или деликатный знак уважения к определенной личности, культуре или эпохе.

В дипломатическом и светском этикете XIX века использование предметов национальной культуры гостя (в данном случае подлинного датского фарфора королевской мануфактуры для цесаревны Марии Фёдоровны, урожденной датской принцессы Дагмар) служило тонким и безошибочным знаком особого расположения, демонстрирующим внимание хозяев дома к корням высокой гостьи без нарушения строгой сословной дистанции.

Глава 20. Вексельный шторм.