Ну уж нет, господа моралисты. - Подумала она с усмешкой. -К такой викторианской скуке меня точно жизнь не готовила.

Она приподняла край тяжелого стеганого одеяла и вытянула обнаженную ногу вверх, на прохладный воздух комнаты. В неверном янтарном свете печных углей гладкая кожа казалась мраморной, тонкая щиколотка и изящный подъем стопы выглядели вызывающе и почти греховно на фоне темного дубового изголовья.

За такую ногу в этом благочестивом семьдесят первом году цензурный комитет закрыл бы любую газету за оскорбление общественной нравственности. - Мысленно фыркнула Диана, любуясь идеальной линией ноги. -А в двадцать первом веке это была бы просто утренняя сторис перед чашкой капучино.

Морозный сквозняк остудил кожу, побежали мелкие мурашки. Диана тихо рассмеялась себе под нос, спрятала ногу обратно в душное тепло перины, натянула одеяло до самого подбородка и прислушалась.

В коридоре щелкнул засов. Шаги Романа приближались. Дверь спальни отворилась и тут же захлопнулась на ключ. Роман подошел к туалетному столику и одним движением пальцев погасил свечу. Фитиль погас. Комната погрузилась в мягкий, интимный полумрак, освещаемый лишь багровыми углями из-за чугунной решетки печи. Он снял рубаху, оставшись в одних холщовых подштанниках, и шагнул к постели. В багровом свете углей его мощный торс с широкими плечами и рельефными мышцами казался фигурой античного титана. Роман осторожно приподнял край одеяла и лег рядом. Постель прогнулась под его весом. От него пахло морозным воздухом, чистым мужским потом и мылом.

На мгновение повисла напряженная тишина. Воронецкий лежал на спине, вытянувшись в струну, глядя в высокий лепной потолок. Он снова оцепенел. Мужчина, прошедший сквозь огонь и воду, не знал, с чего начать. Он боялся повернуть голову, коснуться ее, словно любая вольность могла осквернить доверенную ему святыню.

Диана лежала на боку, глядя на его напряженный профиль. Внутри нее поднималась теплая, всепоглощающая нежность, смешанная с женским торжеством. Под одеялом, в темном и жарком пространстве постели, она медленно согнула колено. Батистовая сорочка скользнула вверх, открывая бедро. Диана нарочито медленно, легко и уверенно вытянула голую ногу и коснулась своей теплой, гладкой ступней его напряженной, волосатой икроножной мышцы. Затем скользнула выше, к колену.

Роман вздрогнул так, словно к нему прикоснулись раскаленным железом. Воздух вырвался из его груди коротким хриплым стоном. Все сословные рамки, викторианские приличия и вековой страх перед грехом рухнули в одну долю секунды. Он резко повернулся к ней, нависнув сверху. Его темные глаза горели неукротимым, чистым огнем.

- Аглая. - Выдохнул он.

- Диана. - Тихо, но абсолютно отчетливо произнесла она ему в самые губы. В эту ночь между ними не должно было остаться ни единой капли лжи. - Для тебя я Диана, Роман. Запомни это имя.

Он не стал переспрашивать, откуда взялось это странное, чужое имя, почему в нем слышался звон стали и шелест иных времен. Для него она была единственной истиной в этом холодном мире.

- Диана. - Как клятву, повторил он, пробуя незнакомое слово на вкус.

Его рука легла на ее бедро, прижимая к себе. Пальцы нашли мелкие перламутровые пуговицы у ворота ее сорочки. На этот раз он не расстегивал их долго. Тонкий батист тихо треснул под его сильной рукой, распахиваясь от горла до самой груди. Ткань сползла с плеч, обнажая чистую, нежную кожу, озаренную багровыми отблесками углей. Одеяло сбилось в сторону, перестав быть преградой. Диана обняла его за шею, притягивая к себе, чувствуя, как его губы жадно, горячо накрывают ее губы, скользят к шее, к ключицам, к вздымающейся груди. В этой близости не было барской грубости и не было покорного бабьего страха. Это была встреча двух равных, сильных хищников, нашедших друг друга в жестоком лесу. Диана отвечала на его ласки смело, открыто, ломая все предписания девятнадцатого века, отдавая ему ту страсть, которую она берегла годами. Роман брал ее жадно, ненасытно, но с той глубокой, защищающей нежностью, от которой у нее перехватывало дыхание. Боль вспыхнула короткой острой иглой и тут же растворилась в раскаленной волне наслаждения, накрывшей их обоих с головой. Батистовая сорочка окончательно упала на ковер. В полумраке спальни, перед угасающими углями печи, они были абсолютно наги, свободные от эпох и сословий.

Ближе к четырем часам утра метель за окнами затихла окончательно. В спальне на Сергиевской стояла глубокая, благодатная тишина. В изразцовой печи тихо тлели серые угли, подернутые белым пеплом. Мороз на улице крепчал, разрисовывая стекла затейливыми ледяными папоротниками, но под тяжелым пуховым одеялом было жарко и уютно. Диана лежала, положив голову на широкое голое плечо Романа. Ее длинные темные волосы разметались по его груди. Воронецкий не спал. Он лежал на спине, обнимая ее одной рукой за талию, прижимая к себе так плотно, словно все еще боялся, что она растает в предрассветном сумраке. Его пальцы медленно, машинально поглаживали ее обнаженное плечо, касаясь тонкой линии ключицы. На его лице, обычно суровом и сосредоточенном, застыло выражение абсолютного, безмятежного покоя.

Диана пошевелилась, приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. В полумраке его глаза блеснули теплым светом.

- Не спишь? - Шепотом спросил он. Голос звучал мягко, низко.

- Думаю. - Отозвалась она, коснувшись пальцем шрама на его скуле.

- О чем, моя императрица?

Диана тихо, чуть слышно рассмеялась свободным, глубоким смехом взрослой счастливой женщины:

- О том, Роман Александрович, что ты только что совершил государственное преступление. Нарушил Свод законов Российской империи, том десятый, часть первую, статью сто седьмую.

Роман приподнял бровь с привычной профессиональной иронией:

- Это по какой же статье, позвольте узнать?

- О покорности жены мужу своему. - Прошептала она, наклоняясь к его губам. - Ты не заставил меня убояться. Ты капитулировал первым.

Воронецкий перехватил ее за талию, легко опрокинул на спину и навис сверху, глядя ей прямо в глаза с той собственнической, победной улыбкой, от которой у нее снова сладко заныло под ложечкой:

- В этой крепости, Диана, у нас один гарнизон на двоих. И капитулировать я согласен только на твоих условиях.

Он поцеловал ее долго, глубоко, не оставляя сомнений в том, что эта январская ночь на Сергиевской улице стала не просто концом долгой осады, а началом их новой, общей империи.

--------------------------

Камер-юнгфера (от нем.Kammer- комната,Jungfer- девушка) историческая должность младшей придворной дамы в Российской империи. В отличие от фрейлин, которые сопровождали государыню на выходах и балах, камер-юнгферы были её личными горничными. Они отвечали за гардероб, туалет и утренние ритуалы своей госпожи, присутствовали при её одевании и отходе ко сну, а также несли постоянное дежурство в смежных покоях. На эту службу обычно попадали молодые, образованные девицы, знавшие иностранные языки.

Глава 19. Первые приемы госпожи Воронецкой.

Февраль семидесятого года принес в столицу свинцовые ладожские оттепели, сменившиеся к началу марта сухим, колючим северо-восточным ветром. Петербург постепенно сбрасывал тяжелые снеговые шапки с доходных домов Литейной части. С крыш звенела первая робкая капель, на перекрестках Невского и Владимирского ломовые извозчики месили колесами рыжую кашу из промерзлой грязи и раскисшего снега, а в канцеляриях министерств полным ходом верстались сметы на весеннюю навигацию.

Для высшего света наступало самое напряженное время. Великий пост с его строгими великопостными концертами, благотворительными лотереями и закрытыми домашними собраниями, где под видом постного чая с миндальным молоком вершилась настоящая теневая политика империи.

В доме на Сергиевской улице жизнь текла по совершенно иным законам, нежели в праздных салонах Большой Морской. Здесь не было места сонной светской апатии. Каждый день был расписан по минутам с той железной технологичностью, которую Диана принесла с собой из прагматичного XXI века.