Карета свернула на Сергиевскую и остановилась у гранитных тумб. У ворот уже стоял Еремей в полушубке с фонарем в руке. Ворота распахнулись мгновенно. Экипаж въехал в сухой, выметенный внутренний двор. Двери особняка захлопнулись за ними с глухим, чугунным звоном, отсекая весь остальной мир: Аничков дворец, сенаторов, сплетни, мороз и империю. Они были дома.
Второй этаж встретил их мягким полумраком и сухим смолистым теплом. Печи были протоплены на славу. В просторной спальне, выходившей окнами в сад, горела только одна свеча, стоявшая на туалетном столике, да в угловой изразцовой печи сквозь чугунную узорную заслонку пробивались багровые отблески догорающих березовых углей. Воздух пах лавандой, воском и свежим деревом.
Степанида встретила хозяйку у входа в комнату:
- Барыня, печь протоплена, вода ключевая в кувшине, постель взбита... Позвольте расстегнуть?
- Ступай, Степанида. - Спокойно, но твердо произнесла Диана, снимая с плеч соболью ротонду. - И вели внизу никому не подниматься. До утра нас нет ни для кого.
Девушка понятливо опустила глаза:
- Слушаю, барыня. Покойной вам ночи.
Дверь спальни закрылась, щелкнул массивный английский замок. Диана чуть не прыснула в кулак от пожелания покойной ночи. Муж явно не даст ей покоя. Диана осталась посреди огромной комнаты одна. Роман стоял в трех шагах от нее, прислонившись спиной к притолоке двери. Он оставался в вицмундире, застегнутом на все глухие пуговицы. В полумраке его глаза казались абсолютно черными. Он смотрел на нее так, словно не верил, что эта женщина в белом шелке, с королевской осанкой и сапфирами на шее, действительно находится здесь, запертая с ним в одном доме.
Диана медленно подошла к туалетному столику. Руки ее поднялись к голове. Она вынула длинные серебряные шпильки, сняла венок из флердоранжа и отбросила его на бархатный пуф. Тюлевая фата бесшумно сползла на пол легким белым облаком. Затем она расстегнула застежку колье. Сапфиры с тихим звоном легли в сафьяновый футляр.
Оставалось главное. Платье.
Она завела руки за спину, пытаясь нащупать верхние пуговицы на шее, но пальцы соскользнули. Шелковый фай был натянут как барабан, крючки корсета впились в тело, а сорок пуговиц на спине шли сплошным рядом от лопаток до самого копчика. Снять эту инженерную конструкцию в одиночку спереди назад было физически невозможно.
Диана замерла. В голове мелькнула ядовитая мысль:
Я вела антикризисные штабы, работала с министрами, бизнесменами и депутатами... и теперь стою посреди собственной спальни в дурацком шелковом капкане девятнадцатого века, не в силах расстегнуть собственную спину.
Она обернулась через плечо. Роман не сдвинулся с места. Могучий мужчина, гроза столичных судебных палат, стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть, словно перед ним была фарфоровая статуэтка, способная разбиться от неосторожного звука.
Губы Дианы тронула легкая, чуть насмешливая улыбка:
- Роман Александрович. Вы юрист или где? Распутайте этот узел. Сама я до утра отсюда не выберусь.
Воронецкий словно очнулся от наваждения. Он сглотнул, медленно оттолкнулся от двери и подошел к ней. Каждый его шаг отдавался глухим стуком сапог по паркету. Он встал сзади нее вплотную. Диана спиной почувствовала исходящий от него мощный сухой жар. Его дыхание коснулось ее обнаженной шеи там, где кончались волосы.
- Боюсь испортить. - Глухо, сдавленно произнес он. Голос его охрип. - Платье... оно царское.
- К черту платье, Роман. - Тихо бросила она. - Рви, если не расстегивается. Я задыхаюсь.
Его крупные пальцы легли на первую пуговицу у ее затылка. Они дрожали. Этот сильный человек, привыкший ломать чужие судьбы в залах заседаний, сейчас действовал с пугающей, почти благоговейной осторожностью. Пуговица поддалась. Затем вторая. Третья. Пальцы Романа случайно коснулись голой кожи между лопатками, и по телу Дианы прокатилась сладкая, горячая волна. Воронецкий тяжело, судорожно втянул воздух сквозь зубы.
- Аглая. - Прошептал он, и в этом шепоте было столько сдерживаемой страсти, что воздух в комнате словно сгустился.
- Расстегивай, мой советник. - Не оборачиваясь, шепнула она, чувствуя, как ослабевают путы ткани. - Не отвлекайся на форму. Работай с содержанием.
Он усмехнулся и дело пошло быстрее. Шелк разошелся. Роман распустил узлы на шнуровке корсета. Ослабшие пластины китового уса с тихим щелчком освободили ребра. Диана сделала первый за весь бесконечный день глубокий, полноценный вдох. Легкие наполнились воздухом и голова слегка закружилась. Тяжелая юбка со шлейфом и кринолином соскользнула вниз, зашуршав по паркету, и легла у ее ног пышным сугробом. Диана перешагнула через этот шелковый остов и повернулась к нему.
Она осталась в одной тонкой батистовой ночной сорочке. Глухой ворот под горло, длинные рукава, струящаяся до самого пола ткань, сквозь которую в неверном свете лампы лишь смутно угадывались мягкие, волнующие контуры женского тела. Волосы, освобожденные от шпилек, тяжелыми темными волнами рассыпались по плечам и груди.
Роман застыл, не сводя с нее глаз. Взгляд его потемнел окончательно. Он стоял перед ней в расстегнутом на груди мундире, могучий, с расправленными плечами, сдерживая рвущуюся наружу силу. По меркам девятнадцатого века приличная женщина в этот миг должна была сгореть от стыда, опустить глаза в пол, задрожать и броситься под одеяло, моля о пощаде. Но Диана не была институточкой. Она видела перед собой мужчину, ради которого прошла сквозь ледяной ад чужой эпохи. Она подошла к нему вплотную. Ее босые ступни бесшумно ступали по мягкому персидскому ковру. Подняв руки, она положила ладони на его широкую грудь, прямо поверх золотых пуговиц вицмундира. Под тонким сукном бешено, тяжело колотилось его сердце.
- Хватит стоять истуканом, Роман. - Тихо, глядя ему прямо в зрачки, произнесла она. - Сними этот мундир. Мы больше не на службе. Здесь нет ни судей, ни цесаревича.
Роман судорожно выдохнул, схватил ее руки своими ладонями, прижал к своей груди, а затем опустился на колени прямо перед ней. Это было настолько неожиданно, что Диана замерла. Огромный, властный мужчина уткнулся лицом в ее сложенные ладони, целуя пальцы, запястья, прижимаясь щекой к ее тонкой коже.
- Три года. - Глухо донеслось снизу. - Господи, Аглая... Три года я ждал этого дня. Боялся дышать в твою сторону. Боялся, что отнимут. Что казна заберет, что князья растопчут... Я за тебя душу дьяволу заложил бы, не задумываясь.
Диана почувствовала, как к горлу подкатил ком. Вся ее прагматичная циничность политтехнолога XXI века растаяла без следа. Перед ней не было сословных масок. Перед ней стоял человек, любивший ее с той сокрушительной силой, о которой в ее родном времени люди давно забыли, разменяв чувства на сиюминутный комфорт. Она опустила руку на его густые темные волосы, перебирая жесткие пряди:
- Встань, Роман. Поднимись ко мне.
Он поднялся единым мощным движением. Сбросил с плеч вицмундир, швырнул его на пол, не глядя, сорвал галстук и расстегнул ворот льняной рубахи, обнажив сильную шею.
- Я сейчас. - Хрипло произнес он, словно опомнившись от нахлынувшего дурмана. - Засов на парадной проверю... и рожок в коридоре притушу. Еремей хоть и на часах, а служба покоя требует.
- Иди. - Улыбнулась Диана. - Я жду.
Роман бесшумно выскользнул за тяжелую дубовую дверь спальни. В коридоре раздались его удаляющиеся шаги. Диана осталась одна. Она подошла к колоссальной кровати под лазурным шелковым покрывалом. Сняв покрывало, отбросила его на спинку дивана, обнажив пышные пуховые перины под белоснежной простыней. В комнате было тепло, но от высоких окон тянуло легким, едва уловимым январским холодком. Она забралась под одеяло, подтянув его до груди.
И тут в ней проснулась прежняя Диана, насмешливая, острая на язык и любящая дерзкие эксперименты. В голове всплыли картины благочестивых светских нравов. Дворянская брачная ночь, глухая темнота, одеяло наглухо, сорочка до пят и благородный стыд.
