Примета. - Мысленно усмехнулась Диана. -В этом веке на каждый вздох заготовлено по три суеверия и по два параграфа Свода законов.

Началась процедура облачения, напоминавшая надевание лат перед смертным боем. Сначала шелковые чулки с кружевными подвязками, затем тончайшее белье, а поверх жесткий корсет мадам Сихлер. На этот раз Диана сама проследила за шнуровкой. Корсет стянули крепко, очертив безупречную тонкую талию, но оставив ей возможность дышать хотя бы верхушками легких. Затем на бедра опустился каркас кринолина-турнюра, поверх легли две крахмальные нижние юбки, глушившие шорох шагов, и, наконец, венчальное платье из лионского фая цвета топленого молока.

Когда тяжелый трехметровый шлейф расправили по ковру, а на грудь легло глухое полотно брюссельских кружев, застегнутое на спине на сорок мелких шелковых пуговиц, Анна Карловна благоговейно охнула.

Поверх платья Диана собственноручно надела подарок великой княгини, сапфировый гарнитур Болина. Васильковые камни в окружении мелких чистейших бриллиантов легли на шею обжигающим холодом. Они не кричали о богатстве а несли в себе холодную непререкаемую печать Аничкова двора. На голову опустилась длинная фата из тончайшего тюля, скрепленная венком из восковых цветков апельсина.

Снизу, из вестибюля, донесся тяжелый стук посоха старика Еремея и мерный топот подкованных копыт по промерзшей брусчатке.

- Подъехали! - Выдохнула Степанида, выглянув в заиндевевшее окно. - Батюшки светы... конвой!

У подъезда остановилась золоченая придворная карета с вензелями цесаревны, запряженная четверкой вороных битюгов в белых попонах. По обе стороны кареты застыли конвойные лейб-казаки в алых черкесках с серебряными газырями, на конях, от которых клубами валил густой пар. Диана накинула на плечи широкую соболью ротонду, глубоко вздохнула насколько позволял корсет, и шагнула к выходу. Рубикон остался позади.

Церковь Святого Пантелеймона на углу Пантелеймоновской и Соляного переулка была залита огнем сотен восковых свечей. Теплый золотой свет дрожал на позолоте грандиозного барочного иконостаса, выхватывая из полумрака лица собравшейся публики. Петербургский бомонд, жаждавший увидеть фиаско выскочки-адвоката и опальной фрейлины, заполнил правый и левый приделы до отказа. Здесь были все: сановники министерства юстиции, сенаторы, офицеры гвардейских полков, светские львицы из кружка княгини Куракиной и родственники спешно отбывшей в Италию Воронцовой. Но рядом с ними, нарушая вековой сословный регламент, стояли те, кого этот храм отродясь не видел в таком количестве. Верхушка петербургского купечества. Василий Федулович Громов с окладистой седой бородой, в безукоризненном черном суконном сюртуке со знаком коммерции советника на шее, стоял во главе старшин гильдий прямо напротив сенаторов. Купцы держались плотно, монолитно, источая спокойную, тяжелую силу капитала, перед которой светской знати поневоле приходилось подбирать подолы шелковых платьев.

Роман уже ждал у аналоя. При виде него у Дианы на мгновение перехватило дыхание. В парадном темно-зеленом вицмундире коллежского советника с золотыми петлицами шестого класса, Воронецкий казался высеченным из гранита. Высокий, широкоплечий, с темными волосами, тронутыми морозным серебром, он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. В его осанке не было и тени лакейской угодливости, свойственной столичным карьеристам. Это был триумфатор, взявший этот город железной хваткой своего ума.

Когда тяжелые церковные двери распахнулись и Диана под звуки торжественного запева придворных певчих ступила на разостланную алую бархатную дорожку, по храму пронесся глухой, сдавленный шепот. Она шла медленно, высоко подняв подбородок, глядя только вперед. Белый шелк струился за ней, казачьи офицеры вытянулись во фрунт, позвякивая шашками. В ее поступи не было робости тамбовской сироты. Это шла женщина, выигравшая войну на уничтожение.

Роман повернул голову. Их взгляды встретились, и в его глазах, всегда темных, насмешливых и опасных, Диана увидела то, от чего по коже побежали мурашки: неприкрытое, голодное восхищение и бездну абсолютной, собственнической нежности. Шафером со стороны жениха стоял молодой товарищ прокурора Анатолий Кони, худой, с горящим взором идеалиста. Со стороны невесты флигель-адъютант цесаревича князь Оболенский.

Протоиерей Иоанн Рождественский, облаченный в серебряную парчовую фелонь, вышел из царских врат, держа в руках серебряные венцы.

- Обручается раб Божий Роман рабе Божией Аглае...

Золотые кольца, тяжелые, гладкие, без камней, легли на безымянные пальцы. Когда пальцы Романа коснулись ее руки, Диана почувствовала, что его ладонь, обычно такая уверенная и твердая, едва заметно дрожит. Сильный, несгибаемый процессуалист, громивший министерские комиссии, в этот миг переживал священный трепет, граничащий с благоговейным ужасом. Он боялся сжать ее тонкие пальцы слишком сильно, словно держал тончайший фарфор.

Над головой Романа поднял тяжелый венец князь Оболенский. Над головой Дианы венец держал флигель-адъютант свиты Его Величества.

- Венчает со славою и честию...

Торжественный хор грянул "Исаие, ликуй", наполнив своды храма мощным, вибрирующим звуком. Протоиерей повел их вокруг аналоя. Диана чувствовала тяжесть венца над собой, слышала шелест своего трехметрового шлейфа и глухой, размеренный шаг Воронецкого рядом. Три круга, связывавшие две эпохи, два мира и две судьбы в один неразрывный узел.

Позади аналоя, в первом ряду молящихся, стояла великая княгиня Мария Федоровна. Минни не сводила с Дианы теплых, сияющих глаз, слегка промокая кружевным платком уголки ресниц. Рядом с ней стоял цесаревич Александр Александрович, исполин в генеральском мундире, одобрительно и веско кивавший в такт молитве. Присутствие наследника престола ставило окончательную, жирную точку в любых сомнениях: этот брак был освящен высшей властью империи.

- Господом Богом сочетаемые, человек да не разлучает. - Провозгласил отец Иоанн, опуская крест для целования.

Они поцеловали холодное серебро распятия. Затем протоиерей повернул их лицом к собравшимся:

- Поцелуйте друг друга.

Роман медленно повернулся к ней. На мгновение его взгляд метнулся к ее губам, затем к глазам. Он осторожно приподнял тюлевую фату. Его пальцы коснулись ее щеки, горячие, шершавые от работы с бумагами. Поцелуй был коротким, сдержанным по меркам церковного благочиния, но Диана почувствовала, как от его губ исходит сухой, обжигающий жар.

- Моя. - Едва слышно, одним движением губ выдохнул Воронецкий ей в самое ухо, пока хор грянул многолетие. - Теперь навеки моя, госпожа Воронецкая.

- Попробуй отними, коллежский советник. - Так же неслышно отозвалась Диана, и в глубине ее темных глаз вспыхнула дерзкая, торжествующая искра.

Свадебный обед в белом зале Аничкова дворца длился бесконечные четыре часа. Для Дианы это было продолжением протокольной битвы. Приходилось улыбаться, выслушивать напыщенные тосты старых генералов, ловить на себе завистливые взгляды смольнинских фрейлин и вежливо благодарить сановников, которые еще месяц назад готовы были утопить Романа в помоях.

Цесаревич поднял кубок с шампанским за здоровье молодых, громогласно заявив на весь зал:

- Роман Александрович! Держи закон крепко, служи престолу прямо, а жену береги пуще глаза. Другой такой умной головы в Петербурге не сыщешь!

Зал подобострастно зааплодировал. Аристократы криво улыбались в усы, переглядываясь. Наследник публично признал Воронецких своим ближним кругом.

Лишь к десяти часам вечера, когда отгремели последние поздравления и подали тяжелый свадебный торт, цесаревна подошла к Диане, тихо сжала ее локоть и шепнула:

- Уезжайте. Саша отвлечет гостей. Вам пора домой.

Карета летела по заснеженному Литейному сквозь синюю январскую мглу. Внутри экипажа они молчали. Роман держал ее руку в своей ладони, не отпуская ни на секунду, сжимая ее пальцы так сильно, что сапфировое кольцо вдавливалось в кожу. В карете было темно, лишь редкие уличные газовые фонари выхватывали из мрака его жесткий, напряженный профиль. Он дышал глубоко и тяжело, словно шел на штурм крепости.