Мария Федоровна подошла к секретеру красного дерева, открыла потайной ящик и достала массивный футляр из темно-синего сафьяна с тисненой золотой короной:

- Это мой личный подарок. Не казенный. От меня и от Саши.

Диана приняла футляр, нажала на золоченую пружину. Внутри, на белом атласе, лежали две старинные венчальные иконы в массивных серебряных окладах филигранной работы. Образ Спаса Вседержителя и Казанская икона Божией Матери. По углам окладов сверкали крупные уральские сапфиры густого василькового оттенка.

- Эту венчальную пару по моему заказу писали в мастерских Троице-Сергиевой лавры. - Произнесла Минни, коснувшись прохладного серебра оклада. - На обороте выгравированы слова благословения от меня и великого князя. Я хочу, чтобы они хранили ваш дом на Сергиевской от дурного глаза и зависти. Но это еще не всё.

Цесаревна положила ладонь поверх холодной руки Дианы:

- Ты остаешься моим личным секретарем по делам благотворительности и женских училищ. Никакой министр, никакой Адлерберг не вправе отменить высочайшее распоряжение. Двери Аничкова дворца открыты для тебя в любой день и час. Но помни. Отныне твой салон на Сергиевской это наш форпост в Литейной части. Всё, что купцы, сенаторы и молодые юристы не решаются сказать цесаревичу в парадных залах, они должны приносить в твою гостиную. Ты понимаешь меня, Аглая?

Диана медленно кивнула. Это было не просто благословение а официальное вручение мандата на создание теневого политического штаба молодой партии. Минни, при всей своей кажущейся европейской легкости, обладала безошибочным чутьем власти. Она строила собственную сеть влияния, и дом Воронецких должен был стать ее узлом.

- Я понимаю, Ваше Императорское Высочество. - Ответила Диана, глядя на мерцающие сапфиры. - И сделаю всё, чтобы Сергиевская никогда не подвела Аничков.

- Я знаю, милая. - Мягко улыбнулась Мария Федоровна. - А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть. И пусть Роман бережет тебя. Если он посмеет тебя обидеть, я прикажу Саше разжаловать его в уездные стряпчие!

***

Десятого января в Петербург пришла настоящая рождественская метель. Снежная крупа хлестала по стеклам, занося парадные подъезды и превращая широкие проспекты в белые пустыни. Город затих, укрывшись в тепле каминов и изразцовых печей. По обычаю Российской империи последние две ночи перед венчанием жених и невеста не должны были видеться вовсе. Роман оставался в своей холостяцкой квартире на Литейном, закрывая последние дела в судебной палате, а Диана переехала в дом на Сергиевской, чтобы привыкнуть к новым стенам.

В огромном каменном доме стояла гулкая, торжественная тишина. Слуги бесшумно разошлись по своим комнатам во флигеле еще в десять вечера. На кухне остывала печь; старик Еремей обошел дворовые постройки, запер тяжелые чугунные ворота на два пудовых засова, спустил на цепь двух свирепых меделянских псов, которых уже доставили в дом и занял свой караул в привратницкой.

Диана осталась одна на всем втором этаже. Она не стала зажигать люстру в парадной зале. В ее спальне, просторной комнате с высокими лепными сводами, выходившей окнами в глухой заснеженный сад, горел лишь один матовый стеклянный колпак настольной лампы, заправленной керосином, да в угловой изразцовой печи потрескивали березовые поленья, бросая теплые янтарные блики на дубовый паркет.

На огромной двуспальной дубовой кровати работы громовских краснодеревщиков лежали пуховые перины, накрытые тяжелым шелковым стеганым покрывалом лазурного оттенка. Рядом на малом столике стоял сафьяновый футляр с датскими иконами и хрустальный графин с ключевой водой.

Диана разделась без помощи Степаниды. Она сняла жесткое дневное платье, с наслаждением распустила тугую прическу, позволив густым каштановым волнам рассыпаться по плечам ниже лопаток, и надела тонкую ночную сорочку из тончайшего голландского батиста. Сорочка была сшита по строжайшей моде эпохи: глухой воротник-стойка, застегнутый на мелкие перламутровые пуговки под самое горло, длинные пышные рукава на сборках и подол, закрывавший щиколотки и струившийся по полу мягкими складками. Чистота, скромность, сословное целомудрие.

Диана подошла к окну.

Сквозь двойные рамы, затянутые морозными узорами, виднелся темный сад. Метель улеглась, ветер стих, и в разрывах низких свинцовых туч сверкнула одинокая, пронзительно яркая звезда. Завтра наступит канун. Послезавтра утром ее посадят в золоченую придворную карету, затянут в тиски лионского шелка, наденут венок из воскового флердоранжа и повезут в Пантелеймоновскую церковь. Там, при свете сотен пудовых свечей, под пение придворного хора и под тяжелыми взглядами великих князей, министров и тайных советников, над ее головой поднимут тяжелый золоченый венец.

И девица Аглая Платоновна Замятина перестанет существовать навсегда. Ее имя вычеркнут из списков девиц благородного звания Тамбовской губернии. В метрической книге появится чеканная запись "Венчаны коллежский советник Роман Александрович Воронецкий и девица Аглая Платоновна Замятина". Она перейдет под полную, безраздельную власть мужа по законам Российской империи, Своду гражданских уложений, воле монарха и церкви.

Диана прислонилась лбом к холодному стеклу.

К такому жизнь меня точно не готовила. - Подумала она с горьковатой, ироничной усмешкой.

В своем двадцать первом веке она была свободна абсолютно. У нее была собственная квартира в центре Москвы, счета в трех банках, малолитражка, идеальное резюме и право уйти от любого мужчины в любую секунду, просто вызвав такси через приложение в телефоне. Она не зависела ни от чьей милости, титула или сословных предрассудков.

А здесь?

Если Роман окажется деспотом, закон будет на его стороне. Если он прикажет запереть ее в имении, полиция вернет ее силой. Если он проиграет всё в карты, ее имущество пойдет с молотка. В девятнадцатом веке женщина без защиты мужа была ничем.

Но стоило ей вспомнить широкие, теплые ладони Романа, его темные, горящие глаза, в которых не было ни капли барской спеси, тяжелое, благоговейное дыхание, когда он целовал кончики ее пальцев в полутемном кабинете Аничкова... как вся ее рациональная, циничная броня давала трещину. Он не был деспотом а человеком, выкованным из того же редкого, упрямого сплава стали и чести, что и она сама. Они нашли друг друга через пропасть в полтора столетия не для того, чтобы мериться властью в четырех стенах.

Диана отошла от окна, забралась на высокую постель и укрылась тяжелым одеялом до самого подбородка. Постель пахла сухой лавандой, морозным ветром и свежим льном. Изразцовая печь тихо щелкнула остывающим кирпичом. В доме стояла полная, безопасная тишина.

До венчания оставалось сорок восемь часов.

Глава 18. Венчание на Пантелеймоновской

Утро двенадцатого января тысяча восемьсот семидесятого года встало над Петербургом вымороженным, звонким серебром. Ртутный столбик термометра на углу Невского и Литейного упал до двадцати трех градусов ниже нуля. Город застыл, скованный чистым, прозрачным до рези в глазах воздухом. Пар от дыхания редких прохожих повисал плотными белыми облаками, а гранитные парапеты набережной Фонтанки обросли мохнатыми кристаллами инея. Но на Сергиевской улице с шести часов утра царило глухое, лихорадочное оживление.

В комнатах второго этажа горели все свечи. По дому плыл густой аромат флердоранжа, пудры и разогретого железа щипцов для завивки. Степанида и присланная из Аничкова дворца пожилая камер-юнгфера(см. прим)Анна Карловна двигались бесшумно, как тени, передавая из рук в руки бесчисленные предметы подвенечного туалета. Диана сидела перед высоким овальным псише в тонкой шелковой сорочке, глядя на собственное отражение с тем абсолютным, ледяным спокойствием, которое в прежней жизни накрывало ее за пять минут до выхода в прямой эфир или перед началом сложнейших акционерных баталий.

- Барышня, не шелохнитесь, Христа ради. - Шептала Анна Карловна, вкалывая в сложную прическу из темных кос очередную черепаховую шпильку. - Венец тяжелый будет, синодальной чеканки. Коли волос слабо закрепить, набок съедет, примета дурная.