Отец Иоанн медленно вздохнул, и в складках его рта промелькнула грустная, мудрая тень:
- Тяжелый крест ты на себя берешь, девица. Тяжелый и страшный. Век наш суров к женщинам, которые дерзают думать наравне с мужами. Разобьют тебя об этот гранит... или ты сама разобьешь тех, кто встанет на пути. Но лжи в тебе нет. А за правду Господь прощает многое.
Он осенил ее крестным знамением:
- Прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих... Иди с миром, чадо. И помни: крепость крепка не камнями, а любовью. Береги Романа. Ему в этой жизни предстоит много искушений властью. Будь его совестью, коли разумом Господь тебя не обделил.
Когда Диана поднялась с колен и приложилась к холодному серебру наперсного креста, по ее спине пробежал легкий озноб. Она выдержала. Первый, самый страшный внутренний барьер был пройден без компромиссов с собственной сутью.
***
На следующий день после исповеди началась практическая работа, в которой Диана чувствовала себя как рыба в воде. Особняк на Сергиевской стоял вычищенный и побеленный, но пустой. В нем не было главного. Людей. В дворянском Петербурге слуги были кровеносной системой дома, но одновременно и его главным проклятием. Лакеи, горничные, кучера и повара, нанятые через городские адресные конторы, в девяти случаях из десяти состояли на тайном жалованье у полицейских приставов или за четвертак пересказывали сплетни швейцарам соседних министерских особняков. Допустить чужих людей в дом, где Воронецкий должен был хранить конфиденциальные бумаги цесаревича, а Диана вести политический анализ, означало вывесить свои секреты на всеобщее обозрение на Невском проспекте.
Штаб формировался тайно, через старообрядческую общину Василия Федуловича Громова. В полдень шестого января к парадному подъезду дома на Сергиевской подъехали простые розвальни. Из них вышли двое пожилых мужчин и две женщины, одетые в добротные, глухие суконные тулупы ярославского покроя.
Диана и Роман ждали их в малой канцелярии на первом этаже. Громов, лично привезший людей, прошел в комнату, снял рукавицы и степенно перекрестился на икону Спасителя в красном углу:
- Принимай людей, Роман Александрович. За каждого головой ручаюсь перед общиной. Случайных здесь нет.
Он подозвал высокого, кряжистого мужчину лет пятидесяти с жестким взглядом, подстриженным ежиком седеющих волос и выправкой, которую не смогло скрыть простое суконное пальто:
- Еремей Савельев. Служил старшим унтер-офицером в Севском пехотном полку, дрался на Четвертом бастионе в Севастополе. Отставной солдат, после службы десять лет у меня на лесных пристанях порядок держал. Будет тебе и швейцаром, и приказчиком по хозяйству. К вину по нашему старому согласию не притрагивается, лишнего слова из него клещами не вытянешь, а в дом без твоего знака хоть сам квартальный надзиратель сунься, за порог не ступит.
Ветеран коротко, по-военному подобрался:
- Службу разумею. Чужой дальше прихожей не сделает и шагу.
- Жену его, Марфу, определите на кухню. - Продолжал Громов. - Чистоплотная, стряпает справно, чужих припасов в дом не пустит. Сын их, Пантелей, пойдет в дворники да истопники пока что, а там сами смотрите. Дом каменный, угловой, печей пять штук, снегу намело по пояс, тут хватка рабочая нужна, чтоб тепло не ушло. А девка эта...
Купец указал на молодую, лет двадцати, круглолицую девушку в темном шерстяном платке, скромно стоявшую у притолоки.
- Степанида. Сирота из наших приволжских скитов. Грамоте обучена, шьет, чинит, подает бесшумно. Никаких женихов и кавалеров не знает. Будет Аглае Платоновне личной горничной.
Диана подошла к девушке, внимательно вглядываясь в ее лицо. В отличие от столичных горничных, развращенных светской болтовней, в глазах Степаниды читались сдержанное достоинство и спокойная крестьянская хватка.
- Степанида. - Мягко произнесла Диана. - Одно правило в этом доме должно соблюдаться свято. Всё, что ты увидишь в моих комнатах, будь то бумаги на столах, разговоры за закрытыми дверями, имена гостей, умирает в твоей памяти в ту же секунду. Если к тебе на улице подойдет господин в хорошем пальто и предложит сто рублей за то, чтобы прочесть записку из моего ридикюля...
Девушка подняла глаза, и Диана увидела в них глухую непоколебимую старообрядческую твердость:
- Барыня. Меня тятя учил. Лучше язык себе откусить, чем чужое слово на ветер пустить. Мы за батюшку Василия Федуловича и за Романа Александровича хоть в острог пойдем, коли судьба судит. А господские серебряники для нас прах земной.
Диана повернулась к Громову и благодарно наклонила голову:
- Спасибо, Василий Федулович. Это именно те люди, которые нам нужны.
Условия найма были оговорены тут же. Жалованье положили в полтора раза выше столичного дворянского тарифа, с полным обеспечением одеждой, отдельными теплыми комнатами во флигеле и пожизненным пенсионным взносом в общинную кассу. В мире медиа и политики Диана знала главный закон безопасности. Верность нельзя купить обещаниями, ее нужно цементировать безупречной справедливостью и достойной оплатой.
К вечеру того же дня дом на Сергиевской ожил.
В подвалах разместили запас сухих березовых дров и мешков с антрацитом; во дворе Пантелей расчистил снежные заносы у въездных ворот; на кухне шумел огромный медный самовар, а Еремей Савельев, облачившись в строгий темно-синий суконный сюртук без позументов, занял свой пост у дубовых дверей парадного входа. Крепость обрела гарнизон.
***
Восьмого января, за четыре дня до венчания, Диану вызвали в личные покои великой княгини Марии Федоровны. Аничков дворец жил своей обычной светской жизнью, но приближение свадьбы любимицы цесаревны внесло в дворцовый протокол заметное оживление. По коридорам сновали скороходы, дамы обсуждали фасоны шляпок для церкви, а цесаревич Александр Александрович, как передавали адъютанты, лично распорядился назначить конвой лейб-казаков для сопровождения свадебного кортежа.
Минни ждала Диану в своей любимой Малиновой гостиной. Цесаревна была в домашнем бархатном платье цвета бордо, с гладко зачесанными темными волосами. На столе перед ней дымился датский фарфоровый кофейник и стояли тонкие хрустальные розетки с вишневым вареньем. При виде Дианы великая княгиня отложила альбом с гравюрами и порывисто поднялась навстречу. Диана опустилась в церемонный придворный реверанс, но Мария Федоровна не позволила ей закончить поклон, подхватила под локти и трижды поцеловала в обе щеки по-родственному, тепло и крепко:
- Оставь эти церемонии, Аглая! Садись сюда, к камину. Ты бледна. Пей кофе. Тебя совсем замучили модистки?
- Немного, Ваше Высочество. - Улыбнулась Диана, садясь в низкое кресло напротив. - Корсет мадам Сихлер требует от дворянки гораздо большего мужества, чем это можно представить.
Минни весело, по-девичьи рассмеялась, наливая ей кофе в фарфоровую чашку:
- О, я помню свою свадьбу в Зимнем! На мне было серебряное платье весом в три пуда, а бриллиантовая корона так впивалась в виски, что я едва не упала в обморок прямо перед митрополитом. Саша держал меня за руку, а у меня потом неделю синяки не сходили от всего. Но это проходит, милая. Всё проходит, а любовь остается.
Великая княгиня посерьезнела. Ее выразительные, живые темные глаза заглянули Диане в самое сердце:
- Я позвала тебя не для протокола. Через четыре дня ты станешь мадам Воронецкой, снимешь придворный траур по девичеству, уйдешь из свиты и начнешь жить своим домом. Старый двор надеялся, что этим браком мы отдалим тебя от нас. Они шептались у государя, что Воронецкий увезет тебя в провинцию или запрет в четырех стенах.
Диана спокойно отпила горячий кофе:
- Графиня Воронцова слишком плохо знает характер Романа, Ваше Высочество. И мой собственный.
- Они глупцы, Аглая. - Твердо произнесла Минни. - Меряют людей своими карточными долгами и бальными интригами. Саша вчера долго говорил с государем. Батюшка доволен отчетом Воронецкого по Выборгской дороге. Немцы отступили. Концессия передана русским промышленникам. И государь сказал замечательные слова "нам нужны такие волки, которые умеют перегрызать глотки чужим казнокрадам и не берут взяток с казны". Роман Александрович доказал свою верность делу.
