- Довольно, мадам Жюли. - Ровным голосом произнесла Диана по-французски, перехватив костлявую руку модистки. - Я намерена стоять на ногах во время литургии два часа, а не лежать на ковре перед священником. Оставьте шнуровку на полтора пальца шире.

Модистка опешила. Дворянские девицы обычно терпели любые пытки портных, чтобы ужать собственные ребра до невозможных сорока пяти сантиметров, но тяжелый, не допускающий возражений взгляд невесты коллежского советника заставил француженку отступить:

- Bien, mademoiselle... Как вам будет угодно.

На корсет надели кринолин нового типа с плоским передом и округлым турнюром сзади, создававшим модный силуэт наступающего семидесятого года. Затем пришла очередь самого платья. Тяжелый шелковый фай цвета слоновой кости, доставленный из лионских мануфактур, зашуршал, опускаясь на плечи. Наряд шился по строжайшему предписанию двора. Глухой вырез под самое горло, длинные узкие рукава с напусками у запястий, отделанные брюссельскими игольными кружевами, и трехметровый шлейф, который должны были нести двое пажей. На груди и подоле сверкала россыпь мелкого речного жемчуга, образующая строгий геометрический узор. Никаких легкомысленных воланов и лент. Платье выглядело торжественно, монументально и холодно, как броня средневекового рыцаря.

В дверь негромко постучали, и в комнату, шелестя шелками, вошла княжна Волконская, одна из немногих фрейлин цесаревны, сохранившая к Диане искреннее, лишенное зависти расположение.

- Аглая, боже мой. - Катя Волконская замерла у входа, прижав тонкие пальцы к губам. - Вы похожи на византийскую царевну. Это совершенство. Весь Смольный сойдет с ума от зависти. Графиня Воронцова в своей Флоренции лопнет от злости, когда получит письма из Петербурга!

- Главное, Катенька, чтобы я не сошла с ума под тяжестью этого совершенства. - Слабо улыбнулась Диана, поворачиваясь к трюмо.

На голову ей набросили длинную тюлевую фату, скрепленную венком из искусственного воскового флердоранжа. Белые цветы апельсинового дерева, символ девственной чистоты и покорности. Диана посмотрела на свое отражение. На нее смотрела незнакомка. Точеное лицо с тонкими бровями, идеальная осанка, затянутая в шелка, и темные, неестественно взрослые глаза человека, который видел гибель империй и знал наперед всё, что случится с этой страной в ближайшие полвека.

Символ покорности. - Подумала она, коснувшись воскового лепестка. -Знали бы вы, господа придворные законотворцы, кто именно прячется под этим флердоранжем.

- Снимите. - Приказала Диана модисткам. - Снимите всё. До двенадцатого числа я не желаю видеть этот наряд.

Когда портнихи, собрав чехлы и коробки с шляпными картонками, удалились, Диана быстро переоделась в удобное шерстяное платье темного сукна. У нее не было времени на светское самолюбование. Впереди лежал самый опасный и непредсказуемый этап предсвадебного марафона, то, к чему современный политтехнолог и кризис-менеджер не была готова ни морально, ни профессионально.

Церковное говение и предбрачная исповедь.

В Российской империи шестидесятых годов XIX века брак не являлся гражданской сделкой. Без печати духовного ведомства, без записи в метрической книге приходского храма и свидетельства об исповеди и святом причастии никакой союз не признавался законом. Человек, не прошедший исповеди перед венчанием, автоматически лишался права вступить в брак, а чиновник его ранга рисковал немедленно угодить под надзор Третьего отделения по подозрению в вольнодумстве, нигилизме или сектантстве.

По личному распоряжению цесаревны исповедовать невесту должен был не приходской батюшка с Литейной, а духовник Аничкова двора, протоиерей Иоанн Рождественский. Старый священник, служивший при дворе еще со времен Николая Павловича, имел репутацию человека кристальной честности и опасной проницательности. Он не лез в придворные интриги, не искал орденов, но видел человеческие души насквозь через золотые очки в тонкой стальной оправе.

Карета доставила Диану к боковому притвору церкви Святого Пантелеймона в сумерках. В храме стоял густой, холодный полумрак. Пахло ладаном, старым воском и промороженным камнем. Лишь перед образом Спасителя и иконой Божьей Матери Всех Скорбящих Радость мерцали лампады темно-красного стекла, отбрасывая дрожащие багровые отсветы на позолоту иконостаса. Протоиерей Иоанн в черной бархатной рясе стоял у аналоя, на котором лежали тяжелый наперсный крест и раскрытое Евангелие в чеканном окладе. Диана подошла к аналою, опустилась на колени на бархатную подушку и склонила голову. Сердце ее, вопреки привычному ледяному контролю, билось тяжело и неровно.

Она не боялась допросов сенаторов или тайной полиции Третьего отделения, но стоять перед священником чужого века, неся в себе память другой цивилизации, было почти физически жутко. Что сказать старцу? Что она не верит в сословные догмы или в ее мире женщины летают через океаны, руководят корпорациями и не спрашивают разрешения у синодальных чиновников, чтобы жить с любимым мужчиной?

Отец Иоанн возложил край епитрахили на ее голову. Тяжелая парчовая ткань пахла сухой миррой.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Чадо Аглая, приступаешь ты к великому таинству венчания. Пред очами Господа нет ни чинов, ни фрейлинских шифров, ни придворной спеси. С чистым ли сердцем идешь под венец с рабом Божиим Романом? Нет ли в душе твоей тайного принуждения, корысти или лукавства?

Его голос звучал негромко, глуховато, но каждое слово отдавалось эхом под высокими сводами храма.

Диана перевела дыхание. Она знала, что любая фальшь или заранее заученный штамп разрушит контакт. С этим стариком нужно было говорить на языке предельной, обнаженной правды, очищенной от временных наслоений.

- Нет принуждения, батюшка. - Твердо произнесла она, глядя на темное дерево аналоя. - И корысти нет. Я выбрала его сама, когда он был никем перед лицом сильных мира сего и за одно знакомство с ним меня могли выгнать из дворца на улицу.

Отец Иоанн помолчал, слушая тон ее голоса.

- Слышал я о вас. - Тихо промолвил старец. - Весь Петербург шепчется: девица Замятина умна не по летам, советы дает великой княгине, законы понимает лучше сенатских крючков, со старыми родами борется, как заправский воин. Гордыня это, чадо. Гордость ума самый страшный грех для жены христианской. Сказано в Писании: жена да убоится мужа своего. Готова ли ты смирить свой гордый разум? Готова ли ты признать в Романе главу дома, подчинить свою волю его воле, не спорить на площадях и быть ему тихим пристанищем, а не вторым мечом в ножнах?

Вот он, краеугольный камень девятнадцатого века. Домострой, возведенный в абсолют. Патриархальный закон, требующий от женщины добровольного самоуничтожения личности во имя мужского первенства. Любая институтка покорно пролепетала бы "готова, батюшка" и забыла бы об этом через полчаса. Но Диана не могла лгать перед аналоем.

Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза протоиерею. В полумраке храма ее взгляд был прямым и чистым:

- Я не умею быть слабой, отец Иоанн. Господь не дал мне ьессловесной кротости. Если бы я была кроткой, Романа сгноили бы в ярославской пересыльной тюрьме еще прошлым летом, а меня выдали бы против воли за пьяного тамбовского помещика. Бог дал мне разум, чтобы защищать тех, кого я люблю.

Священник замер и его седые брови дрогнули.

- Я не стану рабой своему мужу, батюшка. - Продолжала Диана, чеканя каждое слово. - Потому что раба не может быть опорой. Когда против Романа ополчатся враги, когда его предадут сослуживцы и отвернутся сильные мира, ему нужна будет не покорная тень, опустившая глаза в пол. Ему нужен будет соратник. Человек, который встанет с ним спина к спине и примет удар на себя. Если это грех гордыни перед церковью, судите меня. Но пред Богом и пред Романом я чиста: я никогда не предам его и никогда не отступлю за его спину.

В церкви повисла мертвая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампаде. Старый протоиерей смотрел на нее долго, не отрываясь. Его рука, державшая епитрахиль, чуть заметно подрагивала. Он видел сотни фрейлин. Лицемерных, кокетливых, пустых, твердивших заученные молитвы и бежавших после причастия к любовникам. Но женщины с такой несокрушимой, пугающей внутренней силой он не встречал при дворе со времен покойной императрицы Александры Федоровны.