Роман шагнул вперед, сдвинув брови:
- Василий Федулович... Это излишняя щедрость. Пятнадцать тысяч огромная сумма. Злые языки не преминут назвать это подношением.
- Пусть лают. - Ровно ответил Громов, не повышая голоса. - Под подношение у нас отдельная статья в законе прописана, а это вклад гильдейского сословия в обустройство дома нашего поверенного. Мы этот дом не дарим, мы в нем твердую почву под ногами ставим. Тебе, Роман Александрович, предстоит с министерскими акулами сходиться. Негоже, чтобы у нашего защитника голова болела, чем закладные оплачивать. А подрядчиков на побелку и печников проверенных мы своих дадим. К Рождеству приведут всё в порядок, чин чином.
Диана подошла к столу, бегло проглядев статьи купчей крепости. Ее профессиональный взгляд сразу оценил безупречность конструкции: всё оформлено строго в рамках дореформенного имущественного права через приданое невесты. Придраться юридически невозможно.
Она повернулась к Роману, мягко коснувшись его рукава:
- Роман, Василий Федулович прав. Здесь нет показной роскоши. Это крепкий, надежный тыл, в котором нуждается служба. Прими с благодарностью.
Воронецкий помолчал, затем коротко выдохнул и сдержанно поклонился старшинам:
- Благодарю вас, отцы. За заботу и за верность слову.
***
Следующие недели ушли на приведение дома в порядок. Особняк на Сергиевской был строгий, основательный петербургский дом темного кирпича с высоким гранитным цоколем и узкими сводчатыми окнами нижнего этажа. Никакой показной роскоши. Безупречная каменная кладка николаевской поры, глубокие подвалы и глухой внутренний двор, отсекавший уличную суету Литейной части.
Диана подошла к обустройству с расчетливой практичностью человека дела, наотрез отказавшись от тяжелых пыльных портьер, пухлых бархатных диванов и модной золоченой бутафории. Громовские столяры обшили стены рабочего кабинета Романа на втором этаже плотным сукном под гладкими ясеневыми панелями. Это надежно глушило звук, делая любые конфиденциальные разговоры неслышными снаружи. В угол малой канцелярии встал тяжелый несгораемый шкаф петербургской фабрики Сан-Галли, намертво закрепленный в капитальной стене.
На первом этаже, предназначенном для будущих деловых встреч, разместились строгая приемная, библиотека со стеллажами светлого дуба и сдержанная гостиная в спокойных оливковых и серебристо-серых тонах. Казенные двадцать тысяч рублей приданого, пожалованные императором, разошлись без остатка на переборку голландских печей, надежные английские замки и строгую, качественную мебель.
Дом получился собранным, удобным и абсолютно глухим для чужих ушей. Не дворянское гнездо для праздного сибаритства, а функциональный, неуязвимый штаб людей, знающих цену времени, слову и государственной тайне.
Вечером тридцать первого декабря шестьдесят девятого года они впервые приехали на Сергиевскую вдвоем. Мастера закончили черновую отделку и разошлись на праздники. В пустых комнатах стояла гулкая, чистая тишина, пахло сухим деревом, свежим воском и побелкой. В угловых изразцовых печах весело гудело березовое пламя, выгоняя остатки сырости и наполняя дом живым, смолистым теплом. Сквозь высокие окна гостиной виднелся заснеженный сад: ветви старых лип серебрились под свежим инеем, на мостовой скрипели редкие сани запоздалых извозчиков, а над островерхими крышами Петербурга загорались первые морозные звезды новогодней ночи.
Они стояли посреди огромной залы, держась за руки. Диана была в простом домашнем платье без корсета, Роман в расстегнутом сюртуке. Их шаги гулко отдавались под высокими лепными сводами.
- Не верится. - Негромко произнес Воронецкий, сжимая ее пальцы. - Еще три месяца назад мы прятались по проходным дворам на Пантелеймоновской, боясь случайного взгляда из кареты. А теперь... это наше. Навсегда.
Диана повернулась к нему. В отсветах огня ее глаза казались огромными, бездонными и бесконечно спокойными:
- Это защита, Роман. Наша собственная крепость. - Тихо отозвалась она. - Место, где нам больше не нужно оглядываться на каждый шорох за дверью. Мы выстроили свой угол среди этого холодного города и никому не позволим его разрушить.
Роман привлек ее к себе бережно, но властно, обняв за талию и прижав к своей широкой груди. Его губы коснулись ее виска, скользнули к губам:
- Двенадцать дней, Аглая. Ровно двенадцать дней до Крещения. А потом церковь Пантелеймона. И больше ни один человек в мире не посмеет встать между нами.
Диана улыбнулась свободно и легко, той редкой счастливой улыбкой, которую она дарила только ему одному. Она обняла его за шею, чувствуя сильное, ровное биение его сердца:
- Двенадцать дней, мой советник. Мы выдержали три года осады. Мы победили.
За окнами особняка на Сергиевской улице гасли последние огни старого года. Петербург засыпал под белым пушистым снегом, встречая семидесятый год. Год их триумфа и нерушимого союза. Осада была снята. Впереди лежал венец.
Глава 17. Канун.
Наступившие январские морозы семидесятого года сковали Петербург за одну ночь. Стылый воздух, пришедший с Ладоги, был сух и прозрачен. Над каждым домом в Литейной части вертикально вверх поднимались белые столбы печного дыма, упираясь в стылое, бледно-бирюзовое небо и предвещая дальнейшее морозное безветрие. На углу Бассейной и Надеждинской уличные разносчики сбитня кутались в овчинные тулупы, переминаясь и постукивая валенками о мерзлую брусчатку, а пар от дыхания лошадей, которые везли тяжелые сани, мгновенно оседал колючим инеем на хомутах.
Для столицы наступили рождественские святки. Двенадцать дней праздного веселья, катаний с ледяных гор на Неве, ярмарочного шума в Гостином дворе и святочных гаданий в дворянских гостиных. Но для обитателей Аничкова дворца и двухэтажного каменного дома на Сергиевской улице эти дни превратились в изнурительный бег по тонкому льду сословных правил.
До двенадцатого января, дня, назначенного для венчания в церкви Святого Великомученика Пантелеймона, оставалось меньше двух недель. Осада старого двора была разбита, дом выкуплен и подготовлен к осаде, но закон империи и церковный канон требовали своей дани. Аглая Замятина, девица двадцати двух лет от роду, дворянка Тамбовской губернии и личная доверенная дама Ее Императорского Высочества, обязана была пройти через жернова векового ритуала, где каждый шаг, вздох и поклон регламентировались строже, чем парад лейб-гвардии.
Диана сидела перед высоким трюмо в своей временной комнате во флигеле Аничкова дворца, наблюдая, как две французские модистки из модного дома мадам Сихлер суетятся вокруг нее с булавками в зубах.
— Encore un peu, s'il vous plaît, mademoiselle (Еще немного, пожалуйста, мадмуазель). - Щебетала сухопарая француженка с напудренными висками, с силой затягивая шелковые шнуры нижнего корсета. - Талия должна казаться тонкой, как стебель вербены. В день венчания весь Литейный будет смотреть только на вас.
Диана едва сдержала стон, когда ребра сдавило жесткими пластинами из китового уса. Воздух из легких вытолкнуло рывком. В своей прошлой жизни в XXI веке она привыкла к функциональному комфорту. Свитеры, джинсы или свободные деловые костюмы, непременно спортивная обувь, дававшая свободу шага между переговорными и студиями. Здесь же женское тело превращали в архитектурную конструкцию, закованную в латы из полотна, китового уса и металла. Корсет упирался в подвздошные кости, заставляя держать неестественно прямую осанку, при которой глубокий вдох становился преступлением против эстетики.
И эти люди искренне удивляются, почему светские барышни падают в обморок от любого волнения.- Мысленно усмехнулась Диана, сжимая кулаки так, чтобы ногти впивались в ладони. -Они не от чувств падают. У них банальная гипоксия мозга. Если затянуть этот капкан еще на полвершка, я потеряю сознание прямо на амвоне, и Адлерберг запишет это как приступ раскаяния перед грешным браком.
